На смерть араукарии - Крусанов Павел Васильевич - Страница 2

– Что поделаешь – мужчинам не сидится дома. Бог дал им разум без якоря, – говорила она дочери, на лицо которой уже легла сетчатая тень ещё не прорезавшихся морщин. – Хорошо хоть ты другая. Мы – женщины, мы держимся корней.

Над Приоратским парком причитали чайки; их острые вопли ранили слух, словно порезы. Глядя на внучек, Валентина Ивановна вздыхала: «Чаечки мои, птенчики золотые». Недоброе пространство внешнего мира ещё не поглотило их – они беспечно возились на участке между цветником и огородом, дивясь летящему жуку, севшей на забор сороке или бело-жёлтому пропеллеру ромашки. Детскому сознанию открывается множество непередаваемых вещей, ум не в силах вместить их, память – запомнить. Они улетают в небеса безвозвратно.

Случалось, иной раз поодиночке, иной раз вместе (если позволяли рабочие графики), сыновья приезжали на пару дней в Гатчину навестить отчий дом. Полноценный отпуск и тот, и другой проводили с семьями – на тёплом море Туниса, или в горах Алтая, или в соседстве других морей и гор.

Николай Андреевич топил баню, где сыновья с наслаждением парились, охаживая себя берёзовыми вениками, заготовленными отцом на Троицу. Потом Валентина Ивановна накрывала в зале стол, Николай Андреевич выставлял на скатерть рядом с плошками, полными огурцов и помидоров из закруток жены, припасённую бутылку (было кое-что с собой и у сыновей), и к нарочитому неудовольствию матери и искренней радости отца они рассказывали о далёких городах и странах, подкрепляя свои слова демонстрацией прихваченных в подарок родителю туристических каталогов.

Георгий с Николаем Андреевичем садились на диван, Валентин Второй – в кресло возле кадки с араукарией, Светлана – рядом на стул, а Валентина Ивановна (Первая) занимала место с краю стола, чтобы никого не тревожить, когда придёт пора идти на кухню за переменой блюд. Мужчины пили полными рюмками, женщины тянули из бокалов вино. Если в разговоре возникала пауза, Валентина Ивановна сообщала что-нибудь из недавно прочитанного или услышанного. Например, что на Солнце произошёл выброс неизвестной чёрной плазмы, прежде астрономами ни разу не наблюдавшийся. Или что учёные нашли в недрах Земли другую планету, размер которой гораздо больше первой. Николай Андреевич и Георгий понемногу хмелели, голоса их звучали громче; Валентин же Второй, хоть и пил с ними вровень, оставался трезв и рассудителен. Валентина Ивановна смотрела на сына потеплевшим взглядом: добрая порода – крепкий дух, заключённый в крепкий флакон.

Каталоги с пёстрыми картинками после отъезда детей Николай Андреевич подробно изучал в уединении, а изучив, остро отточенным охотничьим ножом выреза́л пагоду, крыша которой загибалась, как ломтик сыра на солнце, затерянный среди туманных вершин городок Мачу-Пикчу или пряничный замок Эльц, и вклеивал добычу в свой гроссбух.

Как все русские люди, ведущие своё хозяйство, старшие Перескоковы были рачительны – деньга на будень, деньга на праздник да деньга про чёрный день. Кривые гвозди в их доме выпрямлялись и ждали часа, чтобы вновь быть вбитыми, куски проволоки копились в сарае до востребования, изношенные юбки и футболки получали вторую жизнь, перерождаясь в половые тряпки, засохший хлеб не выбрасывался, а шёл на сухари или крошился в кормушки птицам.

Однажды Георгий, машинист поездов дальнего следования, подарил родителям, уже вышедшим на пенсию, железнодорожный тур СПб – Москва – Екатеринбург – Тюмень – Тобольск – Пермь – Москва – СПб. Пусть посмотрят страну своими глазами, решил он, может, тогда мир за околицей перестанет казаться Валентине Ивановне холодным и злокозненным. Тур был рассчитан на восемь дней и включал в себя трансфер, питание, отели, экскурсии по городам, купание в горячих источниках и дегустацию сибирских яств – пельменей и рыбной строганины. Георгий полагался на хозяйственность и бережливость стариков – эти качества были залогом того, что билеты не пропадут.

– Не надо портить детям сюрприз, – говорил Николай Андреевич, упреждая возможные возражения жены.

Но Валентина Ивановна не возражала – она молчала.

Николай Андреевич собрал вещи в поездку за две недели до отправления, благо коллеги по работе на станции Гатчина-Товарная, провожая его на пенсию, подарили большой пластиковый чемодан с выдвижной ручкой и четырьмя колёсиками.

– Теперь-то поглядишь на белый свет, Перескоков, – сказали коллеги, вручая подарок. – Привези нам магнитик из Парижа.

В чемодан Николай Андреевич уложил и вещи Валентины Ивановны. Светлана помогала – спрашивала, открывая створки шкафа, какие наряды мать хочет взять с собой, и по очереди снимала с вешалки платья. Валентина Ивановна молча кивала на ту или иную вещь и мрачнела. Иного деятельного участия в сборах она не принимала.

Накануне отъезда за завтраком Валентина Ивановна внезапно почувствовала себя плохо – головокружение, шум в ушах, пелена и мушки перед глазами; лицо её потемнело, а губы стали сиреневыми. Светлана закатала матери рукав на вялой руке и измерила домашним приборчиком давление: двести десять на сто. Перепуганный Николай Андреевич вызвал «скорую». Приехал врач, круглый – откормленный как на выставку, осмотрел Валентину Ивановну и диагностировал гипертонический криз. Вероятная причина – нервный стресс. После чего сделал купирующий криз укол и забрал её в больницу.

Все восемь дней, за которые старшие Перескоковы должны были исколесить Урал и Западную Сибирь, любуясь белокаменным Тобольским кремлём и дегустируя ледяную стружку муксуна и нельмы, Валентина Ивановна провела в больничной палате. Николай Андреевич с тяжёлым вздохом вклеил билеты в свой альбом – галерею несостоявшихся приключений.

Светлана огорчалась не меньше отца – ведь можно было бы, наверняка можно было бы переоформить один билет на её имя, и тогда ей наконец удалось бы хоть на неделю выбраться с улицы Сойту куда-то подальше Орловской рощи или бульвара Авиаторов. Дочки уже пошли в первый класс – отец бы присмотрел за ними, а днём, пока те в школе, навещал бы в больнице мать. Сибиряки – надёжные мужчины. Кто знает, вдруг она отыскала бы в нефтяной Тюмени своё счастье? Тёплыми ночами Светлана выходила на крыльцо и смотрела, как за полосой чёрных деревьев, сияя светом окон, огненной струёй время от времени проносились поезда.

Когда Георгий позвонил отцу с матерью, чтобы узнать о впечатлениях от путешествия, и понял, что в тур они так и не поехали, он очень огорчился. Не разобравшись толком в причине перемены планов, он принялся выговаривать матери, мол, она – коралл, мидия в скорлупке: на всю жизнь, на веки вечные зачем-то приковала себя к лучшему на свете огороду, приросла к нему и пришпилила на булавку отца. Не денег пропавших жалко – жалко, что судьба их лишилась пряных впечатлений.

– Сама подумай: жизнь вы уже прожили, – говорил в сердцах Георгий, – теперь проживаете комментарии к ней. Я вам хотел устроить праздник, и на́ тебе – получи после ужина горчицу!

– Зато ты, гляжу, по миру намотался. – Валентина Ивановна схватилась рукой за сердце. – Так намотался, что душа прокисла, как болтаное молоко.

Николай Андреевич взял у жены плитку смартфона и рассказал Георгию, как было дело. Раскаиваясь, тот попросил прощения за тон.

В ближайшие дни сыновья приехали в Гатчину проведать мать. Та как ни в чём не бывало накрыла стол, Георгий с Николаем Андреевичем сели на диван, Валентин Второй – в кресло возле кадки с араукарией, Светлана – рядом на стул, а Валентина Ивановна (Первая) примостилась с краю, чтобы никому не мешать, когда придётся идти на кухню за горячим или добавкой малосольных огурчиков. Снаружи кружил ветер, кроны деревьев метались, потревоженные его порывами. Тень облака накрыла огород и заросли кустов за забором, но Приоратский парк вдали ещё блистал на закатном солнце. Про путешествия не говорили – над столом, как жуки-вертячки на глади пруда, скользили только лёгкие слова. То и дело в зал прибегали чаечки, Светлана вручала им по конфете и отправляла делать уроки – а то больно побоку идёт у них учёба.