Пепел Павильона Сливы (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 3

Лорд Мичитака. Отец нашей Принцессы, глава клана Фудзивара, тот к кому я и поступила на службу. Я еще пока ни разу его не видела, но все во дворце делали испуганные лица лишь заслышав это имя. И сейчас старшая Фрейлина, Госпожа Фудзино, набеленная, выложенная двенадцатью слоями шелка, выученная сорока годами дворцовой службы, — как будто бы даже слегка побледнела. Потому что свадьба Принцессы Акико — это не просто свадьба. Принцесса Акико выходит замуж за Императора. Как только он станет Императором. И если к тому времени Акико не будет здоровой и физически, и психически — ей найдут замену. В клане Фудзивара полным-полно молодых девочек на выданье, этот клан всегда славился своими дочерями, которые вот уже двести лет неизменно разделяли трон с Сыном Неба. И все бы ничего, но если вместо Акико невестой Императора станет дочка другого лорда, кого-то из братьев Лорда Мичитаки, то роль Лорда Мичитаки как отца нынешней Императрицы — заметно ослабнет.

Именно поэтому Фудзино побледнела. Под слоем свинцовых белил это было почти незаметно, но напряглась шея, и тонкая голубая жила на левой стороне горла поднялась к подбородку и забилась чаще. Где-то в правом ее рукаве, под нижним слоем шелка, согнулся и разогнулся палец.

Попала, подумала я.

Уголок ее набеленного рта дрогнул — на одну сотую вдоха, не больше, — и я не поняла, было ли это раздражение, или это была первая, едва родившаяся тень улыбки. Может быть, и то и другое одновременно. У женщин, которые сорок лет служат при дворе, эмоции, как и шелка, носятся слоями.

Она помолчала долго. Снег ложился ей на плечи, на черный лакированный гребень в волосах, на длинные рукава, и она не стряхивала его, как не стряхивает снег каменное изваяние перед храмом.

Потом медленно подняла правую руку — узкую, бледную, — и сделала короткий жест в сторону стражника, стоявшего у ворот двора. Стражник шагнул вперед, и под подошвой его сандалии хрустнул тонкий ледяной налет на плите.

Я закрыла глаза, и под веками вспыхнули красные круги. Что же… я попыталась.

— Три дня, — сказала Госпожа Фудзино.

Я открыла глаза и моргнула.

— До рассвета четвертого дня, — продолжила она, и голос ее снова был ровным, сухим, рабочим, как голос человека, диктующего писцу. — Ты получишь три дня, дочь архивариуса. Если на исходе срока ты не принесешь мне настоящую причину болезни госпожи Акико — настоящую, доказанную, такую, чтобы я могла предъявить ее лекарю Куро и он согласился, — ты умрешь. Я обещаю тебе это лично. Я лично скормлю тебя собакам, и тело твое не вернется к отцу в провинцию Овари, потому что от него не останется ничего, что стоило бы заворачивать в погребальный шелк.

— Поняла, госпожа.

— Все эти три дня ты будешь работать в прачечной, под надзором старшей прачки Хисы. Никаких исключений из работы. Никаких посещений верхних покоев. Никаких разговоров с фрейлинами выше четвертого ранга. Если я узнаю, что ты задавала вопросы не на своем уровне, или поднималась на галерею Принцессы, или приближалась к лекарю Куро ближе чем на десять шагов, — три дня превратятся в три часа, и я буду присутствовать при этом лично, чтобы тебе не было одиноко.

— Поняла, госпожа.

— Встань.

Я попыталась. Левая нога не слушалась вовсе — она ощущалась как чужое полено, прислоненное к моему бедру. Правая отозвалась тысячей мелких иголок. Я оперлась ладонью о мокрый камень, и холод плиты ударил в запястье так, что заломило до плеча, но я поднялась. Покачнулась. Удержалась, упершись взглядом в одну точку — в маленькое пятнышко киновари на нижнем рукаве Фудзино.

Она уже отвернулась. Шелк ее одежд зашуршал — длинный, многослойный, шипящий шорох, похожий на звук, с которым осыпается песок в водяных часах, — и она пошла обратно в павильон, не оглядываясь. Фрейлины двинулись за ней цепочкой, как стая серых и лиловых птиц, переступающих по краю крыши.

Аканэ задержалась на полсекунды дольше, чем требовал ритуал. Она глянула на меня через плечо, и в этот раз в ее глазах было любопытство, прохладное, оценивающее любопытство мастера, разглядывающего работу подмастерья, которая оказалась лучше ожидаемой, и под этим любопытством — тонкий, едва различимый осадок досады, потому что сегодня утром она ожидала видеть мою кровь на плитах, а вместо этого видела меня, стоящую на ногах, со сроком в три дня.

Она отвернулась и пошла за остальными, и снег скрипнул под ее деревянными сандалиями — три коротких скрипа, и тишина.

Я наклонилась к шелку, и поясница прострелила болью от копчика до затылка. Собрала с белой ткани свой гребень, соломенную куклу с торчащей из груди иглой, перевязанный красной нитью пучок белены и полыни. Стражник у ворот не двинулся, чтобы отнять, — Фудзино не отдала такого приказа, и это значило, что она хотела оставить улики в моих руках. Значит, разрешено.

Я завернула все три в платок, узлом наискось, как заворачивают рисовые лепешки в дорогу, и прижала сверток к груди под верхним слоем платья.

Снег пошел гуще, ровными плотными слоями, скрадывая углы двора, размывая черепичные карнизы, делая мир похожим на размытую тушь на старом свитке. Где-то в глубине павильона, за тремя стенами и двумя ширмами, тонко, прерывисто заплакала женщина — высокий, дрожащий звук, как будто кто-то задыхался во сне и не мог проснуться полностью, и плач этот тут же оборвался, заглушенный, вероятно, ладонью прислужницы.

У меня есть три дня, подумала я, коротковатый срок для следствия, но, если бы я попросила месяц меня бы казнили тут же. В этом мире еще не знакомы с волокитой следствия и судебного процесса… и может быть можно было бы все оставить как есть. Прожить ту самую простую жизнь обычной девушки. Однако это оказалось неожиданно сложным, я и двенадцати дней во дворце не прожила, как уже в проклятии и саботаже правящего дома обвинили. Три дня…

Глава 2

Глава 2

В Храме Времени истекал водой рококу. Очередной шарик катился по медному жёлобу — глухо, неторопливо, отсчитывая последнюю четверть часа Тигра. Хранитель поднял колотушку.

Гул растёкся по Нижнему двору — тяжёлый, низкий, ночной. Днём хранители били в колокол, и звук получался звонкий, высокий, праздничный. Ночная смена звучала барабаном. Барабан забирался под тонкие одеяла, под кожу, под рёбра — и одеяла от холода не спасали, а барабан тоже не грел, но будил.

Я открыла глаза за минуту до удара, как и вчера. Как и все то время, что я жила в Императорском Дворце. Откуда у меня взялась эта привычка просыпаться раньше барабана — я не знала. То ли прежняя хозяйка тела оставила мне в наследство, то ли мозг сам, без моего участия, выучил расписание Нижнего двора.

Некоторое время я смотрела вверх, осознавая кто я такая и что тут делаю. Кодама Аяко, дочка архивариуса, отданная по жребию в службу уней то есть «дворцовой девой» в Императорский Дворец, а еще — лицо под подозрением, обвиняемая в преступлении против короны, как сказали бы на Западе. Короны тут не было, но вот преступления против власти — были. И, наверное, неправильно говорить «обвиняемая», здесь отсутствует такое понятие как «презумпция невиновности» и с момента как тебя обвинили в преступлении, ты — преступница. И только если ты сможешь доказать, что это не так — только тогда ты ей перестанешь быть. Так что это скорее презумпция виновности.

Я моргнула. Это была не первая жизнь. Кодама Аяко — не первый человек, в чье тело я попадаю, вот только память о прежних жизнях как будто бы под запретом. Остались умения, знания, воля и навыки, но все остальное я пока не могу вспомнить. Пока же у меня в голове осталась память о жизни Аяко, неполные шестнадцать лет, по местным меркам почти старая дева. Так и не выданная замуж, отчасти, потому что денег на нормальное приданое не было, а отчасти, потому что отец Аяко уж очень ее любил и не хотел отдавать абы кому. Размышляя о ситуации, я понимаю, что провинциальные чиновники наверняка искренне считали, что оказали ее отцу услугу — сплавили дочку на службу в Императорский Дворец, вон ей сколько, а все еще не замужем, корми ее и пои бесплатно… а тут — и нахлебницы больше нет и долг свой выполнил, на пять лет от налогов освобожден.