Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 19

Варшава

18 июня 1725 года

Шумная, пестрая Варшава показалась княжне Марии Кантемир городом, непробудно спящим наяву. Нет, внешне жизнь здесь кипела: по мощеным улицам громыхали экипажи, а время хоть и текло чуть медленнее и вальяжнее, чем в строгом, деловом Петербурге и уж тем более в вечно бурлящем Амстердаме, люди на улицах оставались достаточно активными.

Глубокий, почти летаргический сон заключался совершенно в ином. Вся эта надменная польская элита, разодетая в бархат и меха, в упор не желала видеть очевидного: истинное величие Речи Посполитой уже безвозвратно кануло в Лету. Стремительно надвигалось время совершенно иных, суровых геополитических событий, которые чванливым полякам уж точно не придутся по вкусу.

А ведь гонористая шляхта до фанатизма верила, что она всё ещё могущественна. Что если только понадобится, они играючи дадут вооруженный отпор кому угодно — даже окрепшей, вставшей на дыбы России. Как будто напрочь стерлись из их короткой памяти недавние, залитые кровью годы, когда и Литва, и сама Польша превратились в безвольную, вытоптанную арену противостояния между Россией и Швецией.

Местным литовским и польским элитам мучительно не хотелось признавать, что после Северной войны по белорусским землям словно бы сама смерть прошлась своей безжалостной косой. Население там сократилось практически на две трети, богатые пашни заросли бурьяном, а посевные площади съежились до смешного.

И если в самой Польше еще теплились остатки производства, то в Литве не осталось ни единой серьезной мануфактуры, которая выпускала бы хоть что-то стратегически важное, способное поднять рухнувшую экономику. Всё делалось исключительно ради пустой красоты и барского изящества.

Взять хотя бы знаменитые мануфактуры по производству так называемых «слуцких поясов», открытые Радзивиллами в Слуцке и Несвиже. Пояса были дьявольски красивы, этого не отнять — тончайшая работа, густая вышивка настоящим золотом и серебром. Но какой от них прок государству? Вот если бы этот роскошный товар массово шел на внешний рынок, если бы разорённая страна стабильно зарабатывала на этом звонкое серебро… Но нет, всё оседало в сундуках спесивых магнатов.

К тому же не так давно по самой Речи Посполитой разрушительным катком прокатилась кровопролитная гражданская смута, когда многие знатные магнатские роды объединились в конфедерацию ради единственной цели — физически уничтожить могущественный клан Сапег. А следом полыхнули отчаянные крестьянские бунты, самым мощным из которых стало восстание под предводительством Василия Ващилы.

Обо всем этом княжна Мария Дмитриевна прекрасно знала из долгих личных бесед с императором — тем самым сильным мужчиной, которого она сейчас всем своим любящим сердцем отчаянно желала поскорее увидеть. Все закупленные ею шедевры — бесценные полотна итальянских мастеров, изящные венецианские зеркала шестнадцатого века в тяжелых рамах и прочая роскошь, ради которой Кантемир, собственно, и ездила с тайной миссией по Европам, — всё это было аккуратно погружено в трюмы и благополучно отправилось в столицу морем.

Но сама она… Едва изящная туфелька Марии ступила на качающуюся палубу корабля, как мир ушел из-под ног. У нее тут же невыносимо закружилась голова, к горлу подступила дурнота, и женщину начало жестоко тошнить. Осознав свою чудовищную морскую болезнь, Кантемир с ужасом поняла, что попросту не выживет в этом плавании, даже если оно продлится всего-то десять неполных дней. Пришлось спешно сойти на берег и выбрать изматывающий сухопутный путь через чужие, неприветливые польские земли.

Когда на корабле накатило это изматывающее, выворачивающее наизнанку недомогание, Мария поначалу возликовала. Сердце в груди забилось сумасшедшей птицей в радостной, отчаянной надежде: она подумала, что беременна. Да и некоторые женские признаки не противоречили подобным домыслам.

И тогда же, вцепившись пальцами в край койки, твердо поклялась себе, что уж этого, вымоленного у Бога ребенка, она не только благополучно родит, но и ни за что не даст ему умереть. Даже если ради его спасения ей придется выйти на кровавый бой с самой костлявой старухой-смертью.

Увы, кроме как на проклятом качающемся судне, больше никаких признаков желанной беременности не наблюдалось. А когда здесь, в Варшаве, в строжайшей тайне, которую только могли организовать сопровождавшие ее негласные охранники русского императора, она прошла тщательное обследование у лучшего местного лекаря, хрустальная надежда окончательно рассыпалась прахом. Обычная, хоть и исключительно тяжелая, морская болезнь.

И вот сейчас, находясь на пышном балу у «блистательного» — как льстиво твердили ему абсолютно все придворные и как он сам лично о себе мнил — польского короля Августа II Сильного, она лучезарно улыбалась. В тысячах трепещущих свечных бликов, отражавшихся в высоких венецианских зеркалах, Мария была настолько обворожительной и приветливой, насколько это вообще можно было вообразить.

Княжна Кантемир откровенно, безжалостно покоряла надменную польскую публику. На фоне ядовитых, непрекращающихся кулуарных разговоров о грубом нраве и безобразном виде законной жены русского императора, Екатерины, утонченная красавица Мария влюбляла в себя с первого взгляда.

Но сама она вовсе не искала этой дешевой популярности. Она лишь четко осознавала, что ее главная роль — не просто блистать здесь, на великолепном празднике, закатанном польским монархом в ее честь, но и достойно представлять великую Россию.

Нет, сама по себе Россия с ее холодными зимами не была для нее столь уж бесконечно дорога. Хотя из всех прочих держав мира Мария Дмитриевна, конечно, искренне любила эту суровую страну, ставя ее сразу после своей теплой, родной Молдавии. Но вот если допустить прямую ассоциацию, что вся колоссальная империя — это и есть он, русский Император…

О, ради этого мужчины она бы без колебаний предала даже родную Молдавию! Лишь бы только угодить тому единственному, в кого была влюблена страшной, одержимой, злой любовью, безжалостно стирающей прошлую память и растворяющей в себе саму ее личность.

Она изящно и легко говорила на французском языке. И ее слушали, затаив дыхание. Причем жадно внимали даже те ясновельможные паны, кто этого языка сроду не знал. Хотя при варшавском дворе с каждым годом всё больше усиливалось именно модное французское влияние, вытесняя исконные традиции.

Для пытливого ума Марии Дмитриевны всё это местное устройство казалось удивительным. Россия была словно бы в очередной раз обидно и подло обманута поляками — и прежде всего, конечно, самим двуличным королем. Ведь сами поляки Россию в открытую почти никогда не обманывали, они просто откровенно, исторически и до скрежета зубовного ненавидели всех русских.

И было за что! Во многом именно набирающая имперскую мощь Россия железной рукой повлияла на то, чтобы амбициозная региональная держава Речь Посполитая так и не взошла в зенит своей славы. И вот теперь она жалко прозябала, яростно придумывая себе былое величие, коим по факту давно не обладала. Но спесивая шляхта упорно искала виноватых где угодно — в интригах соседей, в кознях Петербурга — категорически не желая замечать, что вся их хваленая система «шляхетских вольностей» сейчас работает словно изощренный, ненавидящий саму Польшу предатель, разрывающий страну на кровоточащие куски.

— Принцесса! — глубоким бархатным басом, на французском языке и на французский же манер обратился по титулу к Марии подошедший неслышным шагом король Август.

Она слегка вздрогнула от неожиданности, тут же вываливаясь из своих сладких и тревожных мыслей о том, как бы побыстрее прибыть даже не столько в промозглый Петербург, сколько в жаркие руки своего любимого.

— Ваше Величество, — грациозно вставая с обитого дорогим шелком стула, исполненного на французский манер, Мария Дмитриевна отвесила глубокий, безупречный придворный поклон. Она изящно выставила вперед ножку, сохраняя идеально прямую струнную спину, и с легким кокетством исподлобья взглянула на возвышающегося над ней грузного польского монарха.