Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 3

Долгие годы в Петербурге словно бы старались не замечать этого своенравного края. Полковники здесь отвыкли от жесткого диктата сверху. А теперь… теперь этот лощеный чужак приказывает ему.

— У вас устаревшие данные. Я наделен чином генерала от кавалерии. Ну так я жду продолжения вашего доклада, господин полковник, — требовательным, ледяным тоном оборвал его мысли Вейсбах.

— Да что тут докладывать? — Шидловский упер руки в бока. — Передовые разъезды татар пожаловали, рыскают, вынюхивают. Я со своими хлопцами гоняю их, как могу. Но их с каждым днем всё больше лезет со стороны Муравского шляха.

— Правильно делаете. Это я одобряю, — кивнул Вейсбах. — Но как обстоят дела с дорогой на Бахмут? И мне с моими драгунами, и вашим полкам надлежит немедленно выдвинуться туда. Если, разумеется, у вас нет иных, прямых поручений от государя.

— Как же нету? — лицо Шидловского вдруг озарилось широкой, злорадной и какой-то победоносной ухмылкой. Он достал свой козырь: — Государь-то нынче у меня в имении гостит. И приказы я получал лично от него.

Рука Вейсбаха, тянувшаяся к серебряному кубку с вином, замерла в воздухе на долю секунды.

Генерал медленно откинулся на спинку походного кресла. Мозаика в его голове сложилась мгновенно. Если Петр Алексеевич тайно находится в Изюме, прячась за спинами нерегулярных казачьих полков, а ему, Вейсбаху, государь приказал открыто, с барабанным боем и развернутыми знаменами вести всю регулярную европейскую кавалерию на Бахмут…

*«Mein Gott… Он делает из меня приманку»,* — мысленно ахнул Вейсбах.

Дюжина регулярных полков, сверкающих палашами и кирасами, привлечет к себе внимание всей татарско-турецкой орды. Янычары решат, что это и есть главная русская сила. Они ударят по Вейсбаху всей мощью, пока император будет готовить им захлопывающуюся мышеловку из засады.

На самом деле Иоганн Бернгард был человеком крайне эмоциональным — горячим и отчаянным рубакой. Иначе его просто не поняли бы в кавалерии. Иначе он не смог бы в кровавой карусели под Полтавой, когда шведская пуля выбила из седла генерала Ренне, мгновенно взять командование на себя и обрушить эскадроны прямо во фланг шведам. И уж точно он не смог бы уживаться с буйными малороссийскими полковниками, если бы не умел закатывать такие застолья, что позавидовали бы столичные ассамблеи.

Но сейчас внешне он остался неподвижен, лишь в глазах вспыхнул хищный, азартный огонь. Он понял замысел царя. Грядет не просто очередное отражение набега. Назревала грандиозная война. Битва на уничтожение, в которой русский государь не отступит ни на шаг.

Сиди на российском троне какой-нибудь польский курфюрст Август или датский король Кристиан, дело бы дошло до капитуляции еще до первых серьезных залпов. Но упрямство и жестокий гений Петра уже вошли в легенды. И если царь решил использовать своего лучшего кавалерийского генерала как кусок мяса на крючке — значит, так тому и быть. Капкан должен захлопнуться.

— Тогда извольте изложить мне, Лаврентий Иванович, — Вейсбах подался вперед, глядя на казака уже не как на подчиненного, а как на напарника по смертельной игре, — чем именно вы намерены заниматься со своими хлопцами? И как вы поможете мне выполнить то самое поручение государя, о котором мы оба теперь догадываемся?

Впрочем, память услужливо подкинула генералу и другую картину. Он слишком хорошо помнил слезы и истерику русского царя на берегах реки Прут в одиннадцатом году. Тогда турки наглухо окружили огромное русское воинство, и вся кампания грозила полнейшим разгромом, позором и даже смертью самого Петра Алексеевича. Но царь выжил, выстоял и вынес жестокий урок. Тот Петр, что сидел сейчас в Изюме, слез уже не лил. Он лил кровь.

— Сопровождайте меня, а когда прибудем на место — отправитесь назад к государю. У меня будет, что передать ему с вами, — отчеканил Вейсбах.

Как минимум, ему надлежало передать Его Императорскому Величеству глубочайшую благодарность. Буквально три недели назад из столицы пришли бумаги о присвоении ему очередного чина — генерала от кавалерии. Старый немецкий рубака, который душой давно стал больше русским, чем любой природный русак (хотя упрямо отказывался менять лютеранство на православную веру), ценил такие жесты.

Шидловскому до зубовного скрежета не хотелось прощаться со своей степной вольницей и правом единолично распоряжаться полком. Но тут уже ничего не попишешь. Государь, который давеча столь ласково отнесся к полковнику и даже удостоил похвалы его скромное изюмское жилище, где сейчас тайно изволил квартировать, будет в ярости, если узнает о неповиновении. А гнева Петра Лаврентий Иванович боялся больше, чем самого дьявола.

Войско Вейсбаха вытянулось в походную колонну. Зрелище было пестрым, словно лоскутное одеяло. Ядро составляла рота закованных в сталь кирасир — личная гвардия генерала, им самим созданная, обученная и получающая жалованье из его личного кошелька. За ними шли регулярные драгуны. Следом пылила разношерстная ватага запорожских казаков. А теперь к этому котлу добавились еще и лихие изюмцы Шидловского. С такой силой, как полагал Вейсбах, можно было бы замахнуться и на генеральное сражение. Правда, он пока не знал, какими силами располагают татары.

— Сколько их там рыскает? — вполголоса спросил генерал, когда Шидловский поравнялся с ним. Они ехали стремя в стремя, успешным, но пока не изматывающим шагом двигаясь к Бахмуту.

— Да под сорок тысяч сабель. И это не считая турецких янычар, — буднично, словно между делом, бросил изюмский полковник, всматриваясь в горизонт.

Руки Вейсбаха сами собой дернулись. Генеральский жеребец, почувствовав, как стальной мундштук жестоко рванул углы губ, а шпоры неожиданно и больно впились в конское брюхо, истошно заржал. Конь взбрыкнул, взвился на дыбы, едва не высадив опытного наездника из седла. Вейсбаху потребовалось несколько долгих секунд, чтобы усмирить храпящее животное.

— Сколько⁈ — переспросил немец, с трудом обретая дар речи.

— Ну, может, и того больше, кто ж их в степи по головам сосчитает, — философски пожал плечами казак.

У генерала перехватило дыхание. В горле встал жесткий ком, глотать слюну стало невыносимо больно, словно он наглотался битого стекла. Иллюзии рухнули окончательно. Он всё понял.

Его вели на заклание. Его блестящие кирасиры, драгуны, эти дикие казаки — все они были просто куском кровоточащего мяса, брошенным в пасть хищнику.

Петр Алексеевич рассчитал всё с пугающей жестокостью. Если сорокатысячная орда просто разбредется по необъятной степи Дикого поля, она легко просочится сквозь Засечные черты, которые в последние годы изрядно обветшали и лишились должного гарнизона. Татары вырежут сотни деревень, сожгут уезды. Чтобы этого не случилось, орду нужно было приковать к одному месту. Оставить под Бахмутом, подсунув им жирную, дразнящую цель — регулярного генерала с армией. Заставить их ввязаться в осаду и рубку без существенных шансов для защитников на победу.

После семи часов изматывающего перехода по раскаленной степи обошлось без происшествий. Вейсбах приказал остановиться на двухчасовой привал. Лошадям нужно было отдохнуть. Едва войска снова поднялись в седла и колонна двинулась в путь, как тишину разорвал гортанный крик:

— Татары!

Генерал даже не сразу понял, откуда пришло донесение. Разведка Шидловского какими-то своими, невидимыми глазу знаками — то ли взмахом пики на дальнем холме, то ли птичьим свистом — передала, что враг уже на расстоянии броска.

Последовали короткие, рубленые приказы. Еще не зная точной численности передового отряда противника, Вейсбах вдруг почувствовал, как внутри закипает яростная, почти животная жажда драки. Осознавать, что собственный государь хладнокровно принес его в жертву, было невыносимо тяжело. Это отравляло душу. Вейсбах хотел выплеснуть эту желчь в рубке.

А как иначе? Разум Вейсбаха бунтовал. Если регулярная русская армия вместе с императором находится в непосредственной близости, в Изюме, почему она не выдвигается на помощь? Почему не занимает оборонительные рубежи вокруг Бахмута, не окапывается, не строит редуты, чтобы дать бой орде всем вместе?