Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 45

— Нерушимое слово о том, что зависит от меня? Ты моим словом распоряжаешься? Не слишком ли?

Я зыркнул на него так тяжело и мрачно, что этот крепкий тридцатидвухлетний мужчина, имевший все шансы влиться в мою ближнюю когорту «птенцов гнезда Петрова», инстинктивно отшатнулся и сделал два шага назад. Да, мне категорически не понравилось, что одного моего государева слова для него оказалось недостаточно.

Видимо, Иван Иванович слишком редко бывал при дворе и почти не общался лично с монархом — да что там, я вообще не помнил, чтобы его официально представляли императору. Оттого этот умный сыскарь и не до конца осознавал, с кем сейчас имеет дело. А ведь за подобную дерзость и открытое недоверие в эту суровую эпоху можно не просто лишиться всех почестей, чинов и наград, положенных за блестяще выполненную работу, но и легко угодить прямиком на дыбу.

— Впредь не смей в императорском слове сомневаться. Иначе вмиг потеряешь в весе… ровно на столько, сколько весит твоя голова, — с ледяным спокойствием отчеканил я.

Окружающие офицеры, слышавшие наш разговор, сдавленно хохотнули, с большим усилием скрывая нервное напряжение за этой мрачной шуткой. Усмехнулись все. Кроме побелевшего Ивана Ивановича.

— Всё, едем! — безапелляционно бросил я, обрывая тяжелую паузу, и мы, пришпорив коней, выдвинулись вперед.

Двор усадьбы представлял собой суровое зрелище. Спешенная рота драгун уже деловито, без лишней суеты добивала штыками тех немногих мятежников, кто еще пытался оказывать разрозненное сопротивление в дымящихся руинах. Другие же бойцы из роты почетного караула плотным кольцом охраняли взятых пленников. Захваченных живьем оказалось совсем немного — меньше десятка человек, стоящих на коленях в весенней грязи со связанными за спиной руками.

Внимательно оглядев этих людей, я понял, почему их вообще удалось взять живыми. Всё дело было в их фанатичной, вывернутой наизнанку психике. Осознав поражение, эти сектанты не перестали быть упертыми фанатиками, но мгновенно замкнулись в себе, уйдя в глухую ментальную оборону. Я читал по их пустым, отрешенным глазам: теперь они будут молчать на допросах до последнего хрипа. Они больше не проявляли открытой агрессии — перед нами стояли готовые «мученики», уже внутренне смирившиеся с пытками и жаждущие принять на себя очищающий от грехов огонь, чтобы героически умереть за мнимую чистоту своей веры.

«Ну ничего, — мстительно подумал я, разглядывая их постные лица. — Делать из них мучеников мы, возможно, и не станем. Мы сделаем так, что перед смертью они сами прилюдно отрекутся от всего, во что так слепо верили. Заодно и проверим истинную квалификацию моих палачей в застенках».

— Антихрист! — истошно выкрикнул мужик, облаченный, что весьма характерно, в выцветший зеленый кафтан преображенца.

Я прекрасно знал, что эта форма была старого, еще дореформенного образца, которая впоследствии претерпела немало изменений. Но в горниле Полтавского сражения русская гвардия воевала примерно в таких.

Именно к нему я и направил свой шаг. В его бегающих глазах я не видел того пустого, отрешенного фанатизма, что читался у остальных пленных сектантов. Там плескалась лишь животная, искренняя злоба, густо замешанная на трусости и иных низменных инстинктах. С настоящими фанатиками всё ясно: глаза у них стеклянные, рассудок наглухо замутнен, они не думают, а действуют исключительно как сломанные механизмы, в которые чья-то чужая воля вложила извращенные догмы и нарративы.

— Кто таков будешь? — тяжело нависнув над ним, спросил я.

— Ты… Антихрист! — злобно прошипел он.

Но меня на такой дешевой мякине не проведешь. Да, этот жалкий человек изо всех сил пыжится, пытается казаться непоколебимым и сильным — таким, каким отчаянно хочет видеть себя в собственных глазах. Но каковым по своей гнилой сути совершенно не является.

Голос его предательски дрожит, тело бьет крупная дрожь, а взгляд — беглый, затравленный. Он то и дело косился на суровых драгун, которые, судя по всему, уже успели пару раз от души приложиться тяжелыми мушкетными прикладами по его бунтарской физиономии. На щеке виднелся отпечаток сапога.

— Ну что ж, думаю, этот словоохотливый малый нам всё в подробностях расскажет. Сперва приложите его каленым железом прямо к седалищу, потом загоните каленые иглы под ногти. А потом… — я выдержал зловещую театральную паузу, задумчиво потирая подбородок.

Что же такого поистине унизительного, от чего он в ужасе сломается и тут же начнет петь соловьем, можно посулить этому «борцу за веру»?

— В бараки его! К мужеложцам! Пусть пользуют, как бабу! — безжалостно рявкнул я.

По ошарашенному лицу Корнея было отчетливо видно, как у него на языке вертится резонный вопрос: дескать, батюшка-государь, да где же мы в нашем лагере этих самых мужеложцев-то найдем, их же, чертей поганых, днем с огнем не сыщешь? Но мой верный денщик вовремя прикусил язык. Он быстро сообразил, что я то ли так мрачно изволю шутить, то ли просто виртуозно играю на натянутых нервах этого сломленного дезертира.

— Не нужно как бабу, что скажете делать, сделаю, но не нужно, — проблеял дезертир.

А в том, что передо мной именно дезертир, я был уверен уже на сто процентов. Причем, скорее всего, из тех подлецов, кто малодушно сбежал в самые черные дни, прямо перед битвой под Полтавой. Страх тогда в рядах стоял липкий, первобытный. Я и сейчас, когда время от времени осторожно обращаюсь к памяти своего реципиента, вновь и вновь проживаю те тяжелые дни, явственно ощущая, какое колоссальное напряжение и отчаяние разрывало Петра.

Недаром Полтавская баталия вошла в историю как абсолютно судьбоносная для России. С одной стороны на горло давили неумолимые шведы, с другой — напирали казаки-предатели, и еще было совершенно неясно, сумеют ли официальные власти унять полыхающий бунт Кондратия Булавина и его приспешников. Ведь пожар мятежа полыхнул по всему югу, обретая пугающую массовость. Стоит лишь вспомнить, что тысячи мятежных казаков в итоге сбежали в Османскую империю — те самые непримиримые «некрасовцы».

А сколько их подалось в бескрайнюю Сибирь, сколько осело по глухим татарским степям, сколько легло костьми? Тот бунт по своему размаху был вполне сравним с кровавой разинщиной. Спасло лишь одно: верховная власть в это суровое время уже не была импотентной. Пётр сработал на нечеловеческом пределе своих возможностей. Но всё-таки сработал, вытянул страну.

— Я сам его убить хочу, — ледяным тоном добавил я, глядя прямо в расширенные от ужаса глаза мужика. — Так что смотрите у меня, не запытайте его до смерти раньше времени.

Я произнес это, и вдруг поймал себя на пугающем ощущении. Словно бы мой собственный внутренний Гнев, который я так отчаянно пытался обуздать, внезапно материализовался и покровительственно протянул мне ладонь для рукопожатия. Мол, договорились, государь. Пускай твои палачи для начала хорошенько попытают эту мразь, а потом, чтобы я, твой Гнев, не поглотил тебя целиком… ты убьешь этого человека сам.

«Правда, сделаю я это несколько по иной причине, а не из-за необходимости договариваться с Гневов, — подумал я. — В безжалостное назидание всем прочим дезертирам. Трусов неминуемо ждет позорная смерть без какого-либо намека на пощаду».

— Я готов поговорить с теми людьми, которые не допустили покушения на мою жизнь, — сухо бросил я Неплюеву, возвращаясь к насущным государственным делам.

Иван Иванович благодарно кивнул. Наверное, этот прожженный сыскарь искренне посчитал, что таким образом я снисхожу к его недавней просьбе об амнистии для осведомителей. Нет. Таким образом я лишь хладнокровно привожу в действие заранее выстроенный в голове план.

А ведь эти упертые фанатики-старообрядцы даже в полной мере не осознают, насколько они мне сейчас помогли. Ведь теперь все те из них, кого еще можно было бы попытаться примирить с империей — кто, слепо держась за старую веру, всё же сохраняет трезвый разум и понимает истинную ценность человеческой жизни, — все они должны пребывать в спасительном, отрезвляющем страхе.