Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 47

— Знаю я, что вы своими немалыми деньгами общины старообрядческие втихую поддерживаете. Без вас многие бы уже и померли, — я слегка повысил голос, чеканя каждое слово. — Так вот, слушайте мой наказ: будем мы менять отношение к людям вашей веры. Но если нынче от кого-то из ваших вновь всплывет подобная угроза, если найдутся те, кто мириться с империей не собирается — всех под нож пустим, без жалости. Доведите это до умов в своих общинах. И хватит уже прятаться по подвалам! Стройте церкви — не старого обряда, а общего нашего, православного. Хотите там двоеперстием креститься — креститесь. Хотите писать имя Иисуса с одной буквой «И» — пишите. Бог один.

Я был слишком измотан, чтобы проводить еще больше времени за душеспасительными беседами с купцами. Да и предстояло еще посмотреть в глаза тем реальным заговорщикам, которые стояли за этим очередным эпизодом покушения на мою жизнь.

Интересно, последним ли? И так ведь — сплошное разочарование. Ладно бы это шведы какие-нибудь, или турки с крымскими татарами покушение подготовили. Там всё предельно понятно: с ними у нас, считай, война — если не горячая, так уж точно холодная. Но вот свои-то? Неужели люди еще не увидели, не прочитали в тех же газетах, неужели не пошли по городам и весям слухи, что я начинаю грандиозные, бурные реформы?

Что в армию теперь идти не страшно, а почетно и выгодно. Что через десять лет службы ты можешь выйти совершенно другим человеком — свободным, обеспеченным, крепким собственником. Таким вот, как в будущем сказали бы, фермером. Что уже вышел мой строгий указ, запрещающий продавать крестьянские семьи, разделяя их, отрывая детей от родителей. Теперь — только всей семьей.

И ведь это был лишь первый, осторожный пробный шаг. Я просто пощупал общественность на предмет того, как она отреагирует, если я аккуратно залезу в самую сложную, самую болезненную проблему империи — крепостное право. И что же? Проглотили. Молчали. Я не намерен считать жалкий ропот кучки закоснелых аристократов или того архиерея, который метил в патриархи, но с треском пролетел с назначением, за глас народа. Это не системный протест помещиков. Настоящего протеста пока нет. А значит, будем уверенно идти дальше.

…Кремль, конечно, — вековой символ России. Но въезжая вечером через Спасские ворота, мне прямо-таки физически казалось, что меня обдало затхлым сквозняком того самого старого порядка, который, скорее всего, мой предшественник в этом теле просто сломал через колено.

Поздно было уже что-то кардинально менять и возвращать. Откат обратно к исконно-русской старине теперь мог быть разве что частичным, сугубо поверхностным — как элемент дворцовой моды. Вместе с тем, Россия вполне могла пойти по собственному, уникальному пути. Взять тех же поляков: у них в одежде и в собственных шляхетских традициях сохранилась масса самобытности. Нельзя сказать, что они вдруг взяли и слепо, подчистую переняли европейскую культуру. Нет, строптивый сарматский дух в них пляшет до сих пор, и они этим кичатся! Одеваются на польский манер, лишь выборочно внедряя некоторые удобные элементы из западной моды, но никак не наоборот. А вот у нас так изящно не получилось. Рубили сплеча.

— Я так за тебя беспокоилась… — тихо сказала Маша, когда я, наконец, тяжело переступил порог ее покоев в Кремлевском дворце.

— А как именно? — с легким, усталым лукавым прищуром спросил я ее.

— В тебе словно озорной мальчишка проснулся, — игриво улыбнулась Мария Дмитриевна Кантемир, несильно, но всё же отталкивая меня от себя, когда я попытался ее обнять. — Я тебе о серьезных вещах говорю!

— Если бы ты хотела жизни спокойной и размеренной, Машенька, — вздохнул я, глядя в ее темные глаза, — то ни за что не выбрала бы меня себе в попутчики. Со мной спокойно не будет никогда.

Глава 19

Москва.

10 августа 1725 года.

— … за повторное покушение на жизнь Государя Императора, за отступничество от истинной Веры и мерзкие приношения лукавому, Ванька Долгоруков приговаривается к лютой казни через четвертование! — густой, надрывный бас глашатая раскатывался над притихшей площадью, отлетая от каменных стен Кремля. — Всё колено Долгоруковых лишается титулов и ссылается в Сибирь на вечное поселение без права на помилование! Имущество их, земли и души отходят в государеву казну!

Я смотрел на это море голов с высоты специально сколоченного помоста. Красная площадь гудела, дышала потом и затаенным страхом. Возле Лобного места, почерневшего от времени и старой крови, уже суетились подручные палача. Наверное, такого чудовищного стечения народа Москва не видела с того самого дня, когда царь Пётр здесь же, на этих самых камнях, самолично рубил головы мятежным стрельцам, выкорчевывая последнюю крамолу.

Я стоял впереди, у самых перил. Народ должен был видеть своего государя. Чувствовать его. Вокруг меня, выстроившись стальной стеной, замерли гвардейцы. Их примкнутые штыки хищно поблескивали в тусклом свете дня, отсекая толпу от эшафота.

Конечно, с такого расстояния достать меня можно было только из хорошего нарезного штуцера, да и то — лишь чудом. Но меры предосторожности сегодня были беспрецедентными. Впервые за всю историю публичных казней каждого, кто хотел поглазеть на кровь, шмонали еще на подходах к площади. Люди Неплюева тысячами изымали ножи, кистени и пистоли, выворачивая карманы и ощупывая полы кафтанов.

Я ненавидел это. Кровавое, первобытное развлечение вызывало во мне глухое раздражение. Но истина, вбитая в меня еще в прошлой жизни, здесь, в этом веке, была незыблемой: в стае волков ты обязан быть самым крупным и жестоким вожаком. Иначе сожрут.

Так уж повелось на Руси: если государь не Грозный, если дрогнет рука, сжимающая скипетр — тебя тут же попробуют на зуб. Сначала робко, потом, если проглотить без последствий для посмевших, с азартом станут топить. Чиновники начнут внаглую тянуть серебро из казны, губернаторы забудут о законах, а вчерашние союзники всадят нож в спину. Государство рассыплется, как трухлявый пень.

И тогда найдутся те, кто придет в спальню с шарфом, или с золотой табакеркой, чтобы придушить, или раскроить череп. История должна учить.

Я перевел взгляд на осужденного. Ванька Долгоруков. Он был зареванным, опустошенным. Старался держаться, но все равно не выходило, срывался в истеричный рев. И это мне на пользу. Не любит народ тех, что не стойко принимает смерть, кто не стоит на своем до конца. Хотя и подобное зрелище было востребовано. Только сменился жанр спектакля.

Рядом с ним уже лежал обезглавленный труп того, кто был главным исполнителем покушения на меня. Это был не борец за справедливость, или за веру дедов, а дезертир. Трус, сбежавший из-под Полтавы, когда решалась судьба империи. Мразь, примкнувшая к моему злейшему врагу, Карлу Двенадцатому, и лизавшая шведские сапоги. И у этого ублюдка хватило наглости тайно вернуться в самое сердце России, чтобы плести заговоры? Его труп вынесли на обозрение, показали, рассказали о нем нужное для создания строго негативного облика казненного не прилюдно, а моей рукой.

Я ждал, что сегодня будет бунт. Что фанатики попытаются отбить Ваньку у стражи прямо у Лобного места. Но ничего не происходило. Незримая паутина, сплетенная Иваном Ивановичем Неплюевым и его Тайной канцелярией, сработала безупречно. Еще до того, как глашатай развернул свиток с приговором, на мой стол легла сводка — срез общественного мнения, аккуратно собранный филерами по московским кабакам, рынкам и подворотням.

Настроение толпы изменилось. После недавнего дерзкого нападения старообрядцев их начали откровенно бояться. Одно дело — терпеть гонения за веру, быть мучениками. Другое — скалить зубы и резать глотки. В глазах простого люда они в одночасье превратились из жертв в непредсказуемых хищников.

Поэтому те старообрядцы, у которых на плечах была голова, а не котел с религиозным фанатизмом — крепкие купцы, ремесленники, люди, желающие торговать и жить в государстве, — сейчас всеми силами открещивались от радикалов. Они затаились, дистанцируясь от Ваньки и его «подвигов», от монахов, общин сектантских.