Крымский излом (СИ) - Старый Денис - Страница 51

— Слушай меня внимательно, Иван Тихонович, — я подался вперед, сцепив пальцы в замок. — То, что казна полна от конфискаций — дело хорошее, но разовое. Воровать будут всегда, но Меншиковых у нас больше нет, чтобы каждый год по два миллиона из-под полов вытряхивать. Нам нужна система. Твердая государственная роспись доходов и расходов на каждый год. И формировать мы ее будем по новым правилам.

Посошков достал из кармана камзола небольшую записную книжечку, обтянутую телячьей кожей, и приготовил карандаш. На фоне все еще застывшего над документами Остермана, который, казалось, перестал даже дышать, деятельный старик выглядел особенно живо.

— Во-первых, — начал я, чеканя слова. — Подушную подать на ближайшие три года заморозить. Никаких недоимок с деревень не выбивать плетьми. Если мужик не сможет купить лошадь и плуг, он не вырастит хлеб. Нет хлеба — нет торговли, нет податей, а есть бунт. Мы перенесем тяжесть сборов с крестьянина на купца и дворянина. Косвенными налогами.

— Таможенными пошлинами, Ваше Величество? Так уже сняли их. Ждем убытка от того, но есть чем покрыть пока, — сощурился Посошков.

— А ты меня не лови, старик, а то я поймаю, да седины на голове твоей прорежу, — осклабился я, но тут же сменил тон. — И таможнями, но не внутренними. И с умом. На ввоз станков, инструментов, передовых механизмов и породистого скота пошлину обнулить вовсе. Пусть везут! А вот на предметы роскоши — французские вина, лионский шелк, венецианские зеркала, табак, кружева — взвинтить пошлину в три раза. Хотят наши вельможи щеголять в заморском бархате — пусть оплачивают строительство наших кораблей.

— Зело мудро, государь, — Посошков быстро зачиркал карандашом. — Свои мануфактуры тем самым защитим.

Я не стал говорить о другом факторе, сопутствующим хитрому способу изъятию денег у тех, кто их имеет. Некоторое время я дам волю зарождающейся журналистике, пусть пишут о том, что дворянин, к примеру, без того, чтобы иметь карету с новыми русскими рессорами — и не дворянин вовсе. И все в таком духе, по мере открытия наших производств.

К примеру, зеркала. Их можно и нужно удешевить. Если смогут позволить себе простые зеркала мещане, то это в итоге принесет денег куда как больше, чем штучный товар. И так во всем. Не сразу будет хорошо и бюджет просядет сильно. Но со временем эта «шоковая терапия» даст свои плоды.

— Это так. Во-вторых, — продолжил я, — питейная и соляная монополии. Это золотое дно, но сейчас оно дырявое. Откупщики крадут половину. Учредить жесточайший контроль ревизион-коллегии за откупом. Вплоть до каторги и конфискации всего имущества за утайку прибыли. Пить народ не бросит, но деньги за кабаки должны идти прямо в бюджет, а не в карманы чиновников.

Я встал из-за стола и прошелся по кабинету, чувствуя, как внутри закипает энергия.

— И самое главное, Иван Тихонович. То, что мы введем с нового года. Сметное финансирование. Ни одно министерство — ни Военное, ни Адмиралтейское, ни Иностранных дел — не получит из казны ни копейки, если осенью не предоставит подробную смету расходов на следующий год. Подробную, чтобы после, каждый месяц, отчитывались и вписывали суммы куда, на что, сколько.

Посошков замер, подняв на меня удивленные глаза. В его голове, привыкшей к тому, что вельможи просто приходят к царю и просят денег на «государевы нужды», это не укладывалось.

— То есть… как это, Ваше Величество? А ежели война? А ежели срочная нужда?

— Для срочных нужд в бюджете будет сформирован резервный фонд — десять процентов от всех доходов. К нему доступ только по моему личному указу. Все остальное — по плану. Министерство подает роспись: сколько нужно на сукно для армии, сколько на жалованье офицерам, сколько на пушки. Мы этот план проверяем, утверждаем, и под него выделяем деньги. И не дай бог по итогам года Счетная палата выявит, что деньги на сукно ушли на постройку чьей-то усадьбы. Головы рубить буду самолично.

Посошков сглотнул, но глаза его азартно блеснули. Он, как никто другой, понимал, какую колоссальную власть это даст над расхлябанным государственным аппаратом.

— И наконец, — я остановился возле Остермана и легонько постучал костяшками пальцев по столу, заставляя канцлера вздрогнуть и оторваться от страшных бумаг. — Государственная казна и личный кошелек императора отныне — не одно и то же. Для моих личных трат, двора и дворцов будет создан Кабинет Его Величества. Туда будет отчисляться строго оговоренная сумма в год. Никто, включая меня, не имеет права запускать руку в государственную казну, чтобы купить жене бриллиантовое колье. Деньги казны — это кровь империи. А кровопусканием мы больше не занимаемся.

Я вернулся на свое место, окинул взглядом двух умнейших людей этой эпохи и негромко закончил:

— Бумажные деньги, Андрей Иванович, Иван Тихонович, — это не способ напечатать богатство. Это кровеносная система. А чтобы она работала, нам нужен непробиваемый, железный бюджет. И мы его построим.

Я улыбнулся. Последнее, важное…

— Нынче каждый, кто того пожелает, может открывать любое производство, — провозгласил я.

Не просто новаторство, почти революция. Я разрешал открывать предприятия, конторы, мануфактуры. Хочешь оружием заниматься, продавать и производить? И даже это — да. Такой вот капитализм. И было большой новостью, что до меня существовала серьезная проблема начать бизнес. Отдай проект на рассмотрение Берг-Коллегии, потом еще и коммерц-коллегии, посудить через почти неработающий Сенат. Ну а дальше… старость.

Теперь только уведомительный принцип и постановка на Государев Учет для налогообложения. Все… занимайся всем, чем хош. Ограничу только работорговлю, а то чую и тут кто-то умудриться. Да крепостных… но это особый вопрос.

В этот самый момент Остерман, наконец, оторвался от допросных листов.

Он аккуратно, словно папка вдруг сделалась стеклянной, закрыл ее. Некоторое время вице-канцлер сидел молча, добела прикусив нижнюю губу. Его остекленевший, немигающий взгляд был устремлен куда-то в стену поверх моей головы. Мозг гениального интригана лихорадочно просчитывал варианты, складывая разрозненные факты в единую, пугающую картину. Именно эта способность — мгновенно отсекать шелуху и зрить в самую суть — и предопределила его стремительное возвышение.

Остерман медленно перевел взгляд на меня и произнес всего три слова. Но от них температура в столовой, казалось, упала на десяток градусов:

— Война со Швецией? Государь? Вы, кто войн не хочет, а производства развивает, уже вторую войну начинаете за год? — возмущался Остерман.

— Думай, канцлер, что именно я предлагаю. А станешь возмущаться, станешь бывшим канцлером, — строго сказал я.

Конец пятой книги.

Друзья, спасибо, что остаетесь со мной на этом пути! Нас с главным героем ждут еще поистине великие дела.

Следующий том здесь: https://author.today/work/601691