Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 23

Мы проговорили еще минут двадцать, но переубедить Якира мне так и не удалось. Он руководствовался указаниями, спущенными сверху. Для товарища Ворошилова внешнеполитическая ширма сейчас была важнее боевой подготовки.

Разбить эту стену напрямую было невозможно — да и права командовать округом у меня не было. Оставался единственный путь: действовать через собственную вертикаль, через политработников.

Покидать здание я не спешил. Политическое управление округа — фактически местное отделение моего ГЛАВПУРа — располагалось тут же, в левом крыле этого монументального здания.

Кабинет начальника Политуправления я нашел довольно быстро. Михаил Петрович Амелин, официально утвержденный в должности лишь в мае, встретил меня прямо на пороге. Плотный, основательный человек с открытым усталым лицом. На петлицах алели четыре ромба армейского комиссара 2-го ранга — звание, равное командарму, что само по себе говорило о политическом весе этого поста в ключевом округе.

— Леонид Ильич, — он крепко, по-военному пожал мне руку, — наслышаны о вашем прибытии. Иона Эммануилович уже успел обмолвиться, что у Москвы имеется «особый взгляд» на предстоящие маневры.

— Очень особый взгляд, Михаил Петрович, — ответил я, направляясь к окну, за которым штабной двор был залит ярким солнцем. — И взгляд этот совершенно не терпит очковтирательства. Мне нужен весь высший политсостав округа. Все комиссары дивизий и бригад, кто сейчас в городе.

Амелин чуть приподнял бровь:

— Прямо сейчас? У многих плотные графики, согласования с частями…

— Через два часа, — я повернулся к нему. — Используйте мой мандат Специнспекции. Мне не нужны доклады о «высоком духе» — мне нужно, чтобы эти люди поняли: правила игры изменились. Мы не шоу для французов готовим. Мы готовим армию к настоящей войне.

Михаил Петрович был опытным аппаратчиком — металл в голосе он уловил мгновенно. Спорить не стал, молча кивнул и потянулся к телефонной трубке. Я видел в его взгляде осторожное любопытство — взгляд человека, который присматривается к посланцу Сталина, явившемуся ломать устоявшийся уют киевского штаба. Он не мог знать, что через два года судьба его сделает трагический поворот. Сейчас он был полон сил и готов исполнять приказ.

Ровно через два часа в просторном зале заседаний собрались высшие политработники и комиссары округа. Переговаривались вполголоса, ждали привычной лекции — о бдительности, о решениях партии, о том, что следует изучать и чтить. Многие еще носили на лицах благодушные улыбки: за кулисами уже, по всей видимости, обсуждалось, как именно «синие» завтра картинно проиграют первый этап маневров согласно негласному расписанию.

Выйдя к трибуне, я медленно обвел зал взглядом.

— Товарищи, буду краток. На предстоящих маневрах политсостав округа переходит в режим особого контроля. Ваша задача — быть глазами правды. Только правды.

Зал стих.

— Никакого «выравнивания полей» для удобства танковых атак. Никаких указателей и белых флажков на дорогах, чтобы колонны не путались на марше. На настоящей войне вам никто дорогу не разметит. И главное — я категорически запрещаю любые кулуарные договоренности между командирами «синих» и «красных» в духе «сегодня вы наступаете, а мы картинно отступаем». Действия одной стороны должны быть абсолютно внезапными для другой. Без исключений.

По лицам комиссаров было видно — они ошарашены. То, что я только что запретил, было устоявшейся практикой последних лет. Нормой.

— Особое внимание — рапортам строевого командования, — продолжил я, понизив голос, но так, чтобы слышали в последнем ряду. — Командир в донесении очень часто искажает реальную картину. Скрывает поломки, потерявшихся бойцов, задержки на переправах. Если командир лжет штабу посредников — вы обязаны дать наверх правдивую информацию. Ни один случай очковтирательства, ни одна показуха не должны остаться без доклада. Докладывать лично мне.

Сделав паузу, я обвел взглядом первый ряд.

— Тот политработник, который решит сыграть в дипломатию и покрыть ложь своего командира, будет подвергнут самым серьезным взысканиям. Вплоть до снятия с должности и трибунала. Всё. Идите работать.

С трибуны я сошел в звенящей тишине.

На душе было неспокойно — честно говоря, очень неспокойно. Кажется, я только что объявил войну Якиру.

И всей верхушке КОВО.

Глава 8

Для меня началась рутинная работа по организации летних маневров Киевского военного округа. Впрочем, это сам я считал «работой». Командующий КОВО и его подчиненные наверняка думали, что я приехал им всячески мешать.

Проехав по полям, побывав на полигонах, где вовсю уже шли репетиции будущих маневров, первым делом я категорически запретил заниматься благоустройством. Местным командирам очень хотелось заранее подготовить места прохода танков: выровнять канавы, засыпать балки, накидать гати через топкие берега рек. Более того, кое-где по маршрутам выдвижения техники по приказу отцов-командиров заботливо расставлялись флажки и столбики с указателями.

Пришлось бить инициативным товарищам по рукам. Танкисты, понятное дело, оскорбились первыми. Полетели жалобы Якиру. Командующий округом несколько раз звонил мне, пытался давить авторитетом, ссылался на Тухачевского и Ворошилова, но поделать ничего не мог — мои полномочия перевешивали любое местное недовольство.

Вторым ударом по окружным порядкам стала выволочка, устроенная корпусу «посредников». Здесь махровым цветом расцвела порочная практика: штабы противостоящих «красных» и «синих» накануне репетиций полюбовно договаривались, кто куда наступает, в каком леске обороняется и на каком рубеже торжественно одержит победу. Командиры-посредники не только не препятствовали, но и активно участвовали в этом безобразии. Боевая учеба превращалась в балет.

Мириться с таким очковтирательством было нельзя. Я приказал комиссарам пресекать на корню любые тайные согласования, прямо заявив, что маневры должны вскрывать недостатки управления, а не маскировать их.

Результат не замедлил сказаться. Уже через пару дней я оказался в центре скандала. Мне позвонил начальник штаба округа Максим Алексеевич Пуркаев. Голос начштаба дрожал от едва сдерживаемого гнева.

— Товарищ армейский комиссар 2-го ранга, вы знаете, что из-за ваших указаний целая танковая бригада не смогла выполнить свое задание?

— Нет, не знаю. Что случилось? — спокойно ответил я рассвирепевшему штабисту.

— Они застряли в топкой балке. И ни туда, ни сюда!

— Зачем же они полезли в балку? Обойти ее они не могут?

— Нет, товарищ армейский комиссар 2-го ранга, согласно плану маневров они должны были пройти именно там. А теперь весь план летит к чертям!

Мы с Амелиным немедленно выехали на место происшествия. Картина в злополучной балке открылась безрадостная: несколько легких танков Т-26 намертво завязли в раскисшей глине, причем некоторые закопались почти по самые башни. Вокруг суетились измученные, перепачканные танкисты. Двигатели ревели вхолостую, а гусеницы бессильно месили жижу, глубже зарывая технику.

Спустившись к машинам, я поинтересовался у командиров, почему они не вытягивают друг друга тросами.

— Не выходит, товарищ комиссар! — злобно зыркнув на меня, ответил коротко стриженный белобрысый танкист. — Двигателю мощей не хватает! Т-26 только по ровному полю могут друг друга тащить. Из болотины — никак!

Ситуация получалась скверная. Мощности мотора Т-26 и надежности его узлов не хватало для буксировки по глубокой грязи. Чему удивляться — мощность двигателя всего лишь 90 лошадиных сил! У Лады-Веста, и то мощность двигателя больше! Попытка выдернуть соседа неизбежно вела к сожженному сцеплению или увязанию самого танка-тягача.

Время шло, моторы ревели, танкисты матерились, а воз был и ныне там.

— Вот как нам проводить маневры в таких условиях? — горячился комбриг.

Пройдясь по местности и поглядев на людей, я понял, что чего-то в моей картине мира не хватает. Не сразу я понял, в чем дело. Нет бревна самовытаскивания! Этот очень распространенный, можно сказать, незаменимый в моем времени девайс, судя по всему, советским танкистам тридцатых годов был незнаком.