Леонид: Испания (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 47

— Товарищ Тухачевский весьма красноречиво рассуждает о теории глубоких операций, — спокойно и веско заговорил Уборевич, обводя зал уверенным взглядом. — Однако любая теория сильна лишь тогда, когда она подтверждается практикой. В Белорусском военном округе мы провели не просто очередные маневры по заранее расписанному шаблону чем до сих пор грешат некоторые соседние округа, а сложные, во многом экспериментальные учения. И при всей неоднозначности полученного опыта они оказались колоссально полезны. В ходе маневров вскрылись многие серьезные недоработки, которые при обычном, гладком течении дел так и остались бы невыявленными до начала настоящей войны.

Командарм сделал паузу, строгим взглядом заставив притихнуть начавших было шептаться командиров, и продолжил:

— Прежде всего, это касается организации переброски войск. Замечание товарища Брежнева о том, что на марше в первом эшелоне необходимо высылать сильную разведку и боевое охранение, а не тыловые службы и походные кухни, имели под собой железную практическую основу. Под Слуцком мы наглядно увидели, к чему приводит слепота на марше. Далее — тот факт, что наши танковые бригады до сих пор лишены собственной мобильной артиллерии сопровождения, а штатная артиллерия на марше катастрофически отстает от стрелковых частей — это тоже бесспорный факт, зафиксированный посредниками. Товарищ Брежнев не ломал учения, он заставил штабы столкнуться с реальными, а не бумажными проблемами управления, связи и взаимодействия родов войск. И вместо того, чтобы устраивать здесь судилище над проверяющим из ЦК, нам нужно детально изучить эти материалы. И учиться на собственных ошибках сейчас, пока нас не заставил это сделать реальный враг.

— Правильно говорит Иероним Петрович! — не дожидаясь очереди и даже не выходя к трибуне, прогудел из зала Жуков. Его тяжелый, раскатистый бас перекрыл зарождающийся ропот. — На бумаге у Генштаба всё, конечно, красиво! А в белорусской глине ваши распрекрасные маршевые колонны сгорели за полчаса от одного удара из леса! И если бы не жесткие решения Брежнева, загнавшего пехоту на обратные скаты, мы бы и реку не удержали!

В зале вспыхнула яростная, неуправляемая перепалка. Генералитет во главе с Якиром и Гамарником надрывался о нарушении уставов, принципах единоначалия и субординации. Практики в лице Жукова и Уборевича с такой же яростью били их фактами: проваленной логистикой, слепыми танками и тотальной неготовностью войск к войне нового типа.

Я сидел на своем месте, словно в центре ревущего урагана, и внимательно наблюдал за этой бурей. Передо мной разворачивалась не просто ссора. Высший комсостав — Тухачевский, Якир, Гамарник, Егоров — отчаянно, зубами и когтями защищали свою монополию на власть в армии. Они категорически не желали пускать в свою закрытую касту реальный, зубастый партийный контроль.

Что же, спорить с ними их же оружием было бессмысленно — они задавят меня авторитетом, регалиями и ссылками на приказы Реввоенсовета. Но вот посыл о том, что партийцам нечего делать в армейских структурах, должен здорово задеть одного человека. Именно того, чье мнение имеет значение в этом зале.

Я медленно перевел взгляд на президиум. Сталин сидел абсолютно неподвижно, забыв про трубку. Его глаза, сузившиеся в две опасные щелки, цепко сканировали зал. Вождь видел то же самое, что и я. Он видел, как военные, забыв о партийной субординации, сплотились в единую, агрессивную, замкнутую на саму себя силу.

В этот момент мозаика в моей голове сложилась окончательно. Все эти маршалы, командармы и начальники управлений, брызгающие слюной с трибуны — просто массовка. Декорации. Единственный человек в этом грандиозном зале, для которого я сейчас должен произнести свою защитную речь, сидел с трубкой у края стола.

И бить мне нужно было не по уставам, а по самому глубокому страху Вождя — перед неконтролируемой военной фрондой. Эти маршалы и командармы превратили армию в свою личную, закрытую вотчину и теперь яростно защищают ее от любого партийного вмешательства.

И я поднял руку, прося у Ворошилова слова. Тот нехотя кивнул, предоставляя мне слово.

Под шум зала я встал за трибуну, положил руки на полированное дерево и посмотрел прямо на сидящего сбоку Сталина. Вся эта увешанная орденами генеральская элита — не более чем массовка. Моим единственным зрителем, моим единственным судьей сегодня был только один человек. Человек, который еще со времен обороны Царицына люто ненавидел военную фронду, высокомерие спецов и любые попытки армейской верхушки выйти из-под контроля Партии. Именно на этой струне мне и предстояло сыграть.

— Что же, товарищи. В мой адрес тут прозвучало много обвинений. Давайте разберем их по существу!

Шум постепенно стал стихать. Набрав в грудь воздуха, я бросал слова прямо в притихший зал, как бросают гранату в амбразуру:

— Вы говорите, что я противопоставляю кого-то кому-то. Что я вношу раскол в ряды командования! — мой голос разнесся под высокими сводами, звеня от сдерживаемой ярости. — Так может говорить только интриган и подлец — тот, кто думает, что всё вокруг делается исключительно ради кулуарных интриг, а не для реального дела!

По залу пронесся общий судорожный вдох. Кто-то из комдивов в задних рядах поперхнулся. В присутствии Сталина и Ворошилова так разговаривать с высшими чинами РККА, с начальником Генерального штаба не осмеливался никто. Я заметил, как побагровел Тухачевский и как дернулась щека у Гамарника.

Но не давая им опомниться и, повысив голос, продолжил наступление: — Я не имею целью кого-то там кому-то противопоставить. Моя единственная цель — это совершенствование и выживание наших вооруженных сил. И если при этом надо кому-то наступить на хвост, сломать чей-то комфортный график или ударить по самолюбию — я сделаю это, не колеблясь ни секунды! Если кого-то я в своей деятельности напрасно обидел — прошу прощения. Но я имею целью вскрыть армейские гнойники, а это всегда больно. Я противопоставляю себя не командирам! Я противопоставляю себя интриганам, ретроградам и формалистам!

Краем глаза я посмотрел в сторону Сталина. Он, кажется, был впечатлен. Забыв трубку, он немигающим взглядом уставился на меня, внимательно слушая каждое слово.

Хорошо. Переведя дух, я продолжал.

— Выступавшие тут товарищи Тухачевский и Егоров заявляли, что партийным органам нельзя вмешиваться в военное строительство. Что это, мол, не наше дело. Не дождетесь! Нам до всего есть дело!

По залу пронесся недовольный гул. Сталин наклонился и буквально ел меня глазами.

— Что такое партия? Это лучшие умы и сердца страны, которым Родина вручила безграничное доверие и власть. Партия — это те, кто повел народ в бой и победил. И мы не можем, не имеем права оставлять без внимания ни одну сторону жизни в стране! Да, партийцы не экономисты. Но именно партия руководит развитием промышленности. Мы не крестьяне. Но именно мы преобразуем отсталые крестьянские хозяйства в колхозы, именно мы покрыли страну сетью МТС. Партийцы — не авиаконструкторы. Но именно они принимают решения о новых самолетах, организуют авиапром. И армия не будет исключением. Не будет, даже не надейтесь!

Бросив быстрый взгляд в президиум, я увидел: этот аргумент попал в цель. Сталин уделял огромное внимание и промышленности, и сельскому хозяйству, и авиапрому. Сейчас он примерял мои аргументы на себя.

— Можем ли мы полностью доверять оборону страны военным? Нет, нет и еще раз нет! Пока у нас начальник Генерального штаба — бывший царский полковник, а зам. наркома — бывший царский офицер, мы не вправе успокаиваться. Но главное — оборона страны слишком важно дело, чтоб оставлять его на самотек. Именно с нас, с партии, спросит народ, если мы проиграем. Именно нас поставят к стенке интервенты. Мы не только вправе, но и обязаны знать все, что происходит в армии, и указывать на недостатки! И поверьте, не надо быть семи пядей во лбу и закончить десять академий Генерального штаба, чтобы не увидеть, что в армии у нас далеко не все благополучно!