Большой игрок 3 (СИ) - Моури Эрли - Страница 13

— Так сколько такая? — спросила магесса у продавщицы-старухи в темно-синей рясе.

— Сто пятьдесят рублей, милая. Это савойский хрусталь! Такой чистоты здесь не сыскать, — старуха все больше нахваливала свой товар, Лариса не стала ее слушать, открыла сумочку, достала деньги и шагнула на свет. Захрустела купюрами, отсчитывая нужную сумму.

Этим сделала она большую глупость. Зачем было доставать все деньги сразу — все свои немалые сбережения, с которыми бежала из дома? Ведь народ, скитавшийся по торговым рядам, не всегда случался благородный. Уж тем более у дешевых питейных! Магесса не обратила внимания, как трое парней неряшливого вида переглянулись, явно заинтересовавшись ей.

Хрустальную сферу старуха завернула в черный велюр, затем в несколько слоев толстой ткани и бумагу, бережно уложила в картонную коробку. За рубль дала магессе небольшую холщовую сумку, удобную, чтобы нести дорогую покупку. Чайка направилась к западному выходу из торгового дома, решив, что до гостиницы доберется пешком — от «Боровицких Столпов» до гостиницы «Короли Реции» всего-то идти минут двадцать.

Погруженная в тяжкие мысли, Лариса не обратила внимания, что трое парней, недавно стоявших у питейной, поспешили за ней. Тот, что чернявый, с длинными слипшимися волосами, нащупал в кармане большой складной нож.

Глава 6

L’amour pour deux

В театре Ольховская сегодня подзадержалась — часы показывали начало восьмого. Помимо того, что ей загорелось внести совсем необязательные изменения в декорации, домой ехать не хотелось. Разумеется, такие простые глупости, как рисунки на фанере и картоне, делали штатные художники, но иногда Анна сама брала кисть и исправляла за ними какие-нибудь детали, чтобы сцена больше соответствовала ее замыслу и передавала зрителям нужное настроение. Кроме того, со вчерашнего дня баронесса чувствовал нарастающую потребность чем-то себя занять. Причем не дома в одиночестве, которое Ольховская обычно любила, а так, чтобы уйти подальше от холодной пустоты — это мучительное чувство иногда посещала ее.

В те дни, когда погиб Анджей, оно не покидало Анну много недель и укоренилось в ней до самых глубин души. Тогда баронессе казалось, что она уже никогда не выберется из плена потустороннего холода и могила унесет ее точно так же, как забрала Анджея, с той лишь разницей, что умрет она бескровно.

Очень похожее чувство мучило ее, когда она рассталась с Томашем Мартином. Хотя, «рассталась» здесь слово не совсем точное. Рука баронессы, державшая шпагу и подрагивающая от ярости, положила конец их мучительным отношениям. Когда Томаш испустил дух, с ужасом глядя на нее, Анна не проронила ни одной слезинки. Ни одной по подлецу, за которого едва не вышла замуж! Слез не было, но была такая боль и жуткая пустота, что Ольховская тогда решила, что больше никого и никогда не пустит в свое сердце. А еще, после смерти этого негодяя-актера, игравшего не столько в театре Вельки сколько перед ней, баронесса решила, что больше никогда не переступит порог ни одного театра. Но вот переступила, почти сразу после бегства в Москву оказалась в театре Савойском. Потому, что движения души бывают так непостижимы и их нельзя сдержать сиюминутными решениями.

Стоя у почти готовой декорации и крепко сжимая кисть, Анна подумала, что прежде в ее жизни было всего два самых значимых человека: Анджей и Томаш — ангел, чья душа безмерно дорога ей, и негодяй, которого интересовали только ее деньги и который отнял у нее почти все, унеся это все в могилу. Но как бы ни было, след от этих людей настолько глубок, что его уже никогда не сотрет ни время, ни другие знакомства, события, потрясения. Было двое…

И поэтому ощущение что может появиться кое-кто третий особо сильно настораживало ее. Может появиться третий или уже появился? И ангел он или злой демон? Меньше всего Анне хотелось снова пройти через те мучения, которые терзали ее душу дважды. Опять, опять это скверное чувство холодной пустоты начало проступать в ней. Не так сильно, как после смерти самого дорогого в ее жизни человека или после кровавого расставания с Томашем, но вполне ощутимо. Причем получилось странно: сначала художница познакомилась с паном Аппельсином, жизнь ее на несколько дней стала сочной и яркой, как фрукт с далекого юга. Вроде бы не имелось к этому особых причин, но сейчас, оглядываясь на те, еще не ушедшие далеко дни, баронесса поняла, что именно в них она жила; в них ей было хорошо и тепло.

Но вот что-то случилось, и пошел откат: мигом вернулась пустота, вместе с ней ледышка выросла под сердцем. Она колет в самое чувствительное место, заставляет сердце биться неровно, то замирать, то слишком часто вздрагивать. Особенно остро этот лед досаждает после разговора с Самгиной. Лучше бы Анна никогда не знала Анастасию Тихоновну, эту, так сказать, невесту Рублева. Бывшую или нет — это уж пусть сами разбираются. И не надо было трогать ее тем неприятным разговором!

Чтобы как-то отвлечься, баронессе пришла даже такая безумная мысль, как завтра с утра разыскать дом барона Карпина: уж это несложно — его многие знают. Разыскать и нагрянуть к Евгению Филимоновичу, не без яда полюбопытствовать:

— Как там с дуэлью? Струсил, подлец? — при этом Анна даже подумала, что если по какой-то нелепой случайности в дуэли будет убита она, то ничего страшного не случится.

Сделав излишне нервный мазок кистью на декорации сада маркиза, Ольховская поняла, что румяный бок у яблока не вышел. Потому как не бывает таких яблок: красных и вытянутых едва ли ни на треть дерева.

— Позвольте спросить, ваша милость, что это? — Эдуард Курасов указал на длинный и красный след кисти. — Я же должен иметь представление, что такое странное решило вырасти в моем родовом саду.

— Это кровь, черт дери! — ответила Анна и еще раз широко мазнула ярко красным, будто утверждая свои слова. — Вот еще! Много крови барона Карпина!

— Кого⁈ — актер опешил. Ему предстояло играть роль маркиза Людвика Кюси, но, насколько он помнил пьесу, в ней не было никакого барона Карпина. В ней вообще не водилось ни одного персонажа с русской фамилией.

— Барона! Карпина! — на милом личике Ольховской заиграла горьковатая улыбка. — Видите ли, ваше ослепительное сиятельство, я дала волю фантазии: представила, что он здесь. Бродит, мерзавец, по вашему саду. Но тут на его пути появляюсь я. Представляете, какая волшебная встреча для нас двоих! Я появляюсь, и на этот раз мое оружие — не кисть. И вот небольшая заминка: проткнуть сердце мерзавца шпагой — это же слишком благородно. Правда, маркиз?

— Ну… э–э… как бы… слишком, — Курасов пока еще не очень понимал, о чем речь, но он давно уяснил, что с этой опасной красавицей полезнее соглашаться. Но при этом позволил себе добавить: — Я знаю барона Карпина, если речь о Евгении Филимоновиче.

— Отлично! Вижу, ваши глаза так и светятся осмыслением! Именно про него и речь. Поэтому не шпага, а сабля, ваша сиятельство! Сабля для беседы с ним подходит куда больше! В сабле меньше изящества, зато намного больше крови! — баронесса еще резче повела кистью, орошая часть декорации, заодно и лицо будущего маркиза Кюси капельками красной краски. — Божественно! Теперь его кровь и на вас, маркиз! Как мило! Вам не отмыться! И ваше знание барона Карпина лишь усугубляет положение!

Ольховская рассмеялась, пронзительно глядя на сбитого с толка актера.

— Но… Ваша милость!.. — не находя слов, Курасов запыхтел, неловко вытянул из камзола белый платок.

— Ладно тебе, Эдуард. Это всего лишь кровь и чья-то жалкая смерть. Не беспокойся, насчет убийства я все возьму на себя. Мне нравится пускать кровь негодяям, — отбросив кисть, Анна шагнула к актеру и выхватила платок из его руки. — Ты же, маркиз, не умеешь это делать. Знаешь, почему ты не можешь пускать кровь негодяям? — видя в бледных и растерянных глазах Курасова непонимание, Анна пояснила: — Не умеешь, потому что сам негодяй!