Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич - Страница 20

Она замолчала. Всхлипывая, смотрела на него. Ждала. Ухоженная и покорная. Это всегда трогает, когда такие девушки становятся покорными… И Вэл кивнул; тут же сморщился от рези в голове. Понял, что кивнул слишком сильно. Когда резь стала слабеть, выдавил:

— Да.

На ее лице появилось удивление. Подержалось и сменилось благодарностью. Она погладила его правую, здоровую, руку.

— Спасибо. Спасибо огромное. Мы вас не оставим… Спасибо…

А на другой день с ним разговаривал инспектор по дознанию из ГИБДД. Правда, разговора не получилось — инспектору пришлось рассказывать, как всё произошло.

Вэл шел по тротуару, а красивая, которую звали Ольга, не справилась с управлением и вылетела с проезжей части. На безлюдной утренней улице на сотни метров был один только он, Владимир Собольцов, и такое вот совпадение — машина нашла именно его.

— Должно было банальное дэтэпэ случиться, а вот как вышло. — Инспектор вздохнул. — М-да… И вы действительно ничего не помните?

— Нет.

— М-да-а… — вздох протяжней и горше. — Конечно, удар, сотрясение. Месяц комы…

— Седации, — поправил голос не видимого Вэлом врача.

— Ну да, ну да… Прискорбно, конечно… И Ольгу Константиновну жаль — совсем молодая девушка, и с таким клеймом оказаться может… Но ведь у вас, Владимир Викторович, гм, в организме обнаружили… — Инспектор замялся наверняка специально, пристально смотрел на Вэла. — Гм, наркотические средства обнаружили.

Вэл выдержал его взгляд. Да, выдули они тогда немало, но это вряд ли относится к делу — сам инспектор говорит, что он шел по тротуару. Не скакал ведь по белой разделительной полосе…

— Нет, я всё понимаю, — продолжил инспектор мягко и каким-то оправдывающимся тоном. — Я понимаю: музыкант, неформальная жизнь. Но и вы поймите: реакция замедляется, сознание, гм, изменяется. Были бы в форме, могли бы отскочить… Нет, я не оправдываю, просто должен предупредить, что в случае открытия дела очень много чего завертится, расхлебывать придется долго. По мне так: лучше без этого. Договориться… Составим протокол, что вырвало шаровую опору. А? В том месте как раз такие колеи… куда дорожники смотрят… Обстоятельства непреодолимой силы… Они… ну, Ольга Константиновна, готовы компенсировать. Я бы договорился. — Подождал. — А? Владимир Викторович?

И Вэл снова сказал:

— Да.

Спустя время, перебирая в голове эти разговоры с Ольгой и инспектором фразу за фразой, оценивая свое согласие не писать заяву, Вэл каждый раз приходил к одному выводу: ни она со своим богатым отцом, ни этот старлей-инспектор не были гадами, не разводили его. Может, инспектор предлагал «договориться» бескорыстно. Зачем, типа, действительно портить жизнь девчонке? Зачем вся эта возня со сбором материалов, доказательств? Суд, адвокаты, прокурор, ее попытки выгородиться, его, Вэла, усилия если не посадить ее реально, то уж точно впаять условку. Ведь не будет же он на заседаниях говорить: ничего не помню, ничего не знаю, упал-очнулся-гипс… Зачем тогда в суд пришел?.. Ну, там адвокаты должны включиться, но их еще нанять надо, платить им… Наверняка придется врать, что траву один пыхал, сам собрал, насушил, никого не угощал… Тьфу…

В общем, дело не завели, чем там отделалась Ольга, он не знал, да и не хотел знать. Насчет помощи не обманула: из реанимации перевели в отдельную палату, лекарства ему поступали такие, каких в государственных больницах не видывали, медсестры были добрыми. Сама Ольга приходила раза по три-четыре в неделю, приносила фрукты, разную вкуснятину из магазина «Гипербола» для состоятельных слоев.

Первое время она разговаривала с Вэлом с неизменной жалостливой нотой, вела себя как виноватая, но потом стала смелее, шутила, делилась впечатлениями о его песнях, которые нашла на музыкальных сайтах. Многие хвалила, и смотрела на него восторженно. Глаза поблескивали, и ему даже стало казаться, что она в него влюбилась.

«А что, — думал, оставаясь один, лежа на измученной, зудевшей, несмотря на все процедуры, кремы и порошки спине, глядя на подвешенную, медленно сраставшуюся руку, — было б неплохо. Милая, небедная, стопудово со своей квартирой. Пора выбираться из андеграунда. Бобом Диланом я уже не стану».

Куда чаще Ольги — каждый день, а то и по два раза — у него бывала другая, та, которую смутно узнавал, всплывая на мгновения из пустоты.

Вторую звали Ирина, красотой она не цепляла, но была заботлива и одновременно тиха. Не лепетала, не тараторила. Сидела на стульчике в углу палаты молча, если Вэл в ней не нуждался. Когда просил, рассказывала городские новости, какая погода, читала электронные книги, посты в Фейсбуке.

Постепенно он вспоминал ее все лучше, подробнее. Не потому, что возвращалась память — многие часы, а по сути сутки за сутками, проводимые в бездействии, однообразно, заставляли мысленно уходить в прошлое, просеивать его через мелкое сито. Любая мелочь могла стать алмазиком, пустяк — событием, кем-то когда-то рассказанный анекдот, над которым тогда даже не улыбнулся, теперь веселил так, что Вэл стонал от приступов смеха.

Ирина… Только сейчас, здесь, она выделилась из сотен людей, которых он периодически видел, встречал в той, до аварии, жизни. Она приходила почти на все их сейшены. Не лезла, как большинство девок, после выступлений с предложениями потусить или глупыми вопросами типа: «А что ты в этом куплете имел в виду?» Громко не хлопала и не визжала в финале очередной песни. Сидела, слушала, смотрела на него. Смотрела не влюбленно, а слегка грустно, что ли, или умно, или просто задумчиво. Вэл, как ему казалось, и не обращал внимания на этот нейтральный, не подпитывающий энергией взгляд. А вот теперь оказалось, что помнил. Может, он вообще все помнит, каждый день поминутно — нужно только остаться надолго одному, не двигаться, и его прожитые двадцать девять лет развернутся огромным подробным полотном…

Остальные парни из группы тоже не выделяли ее, и она ни к кому не цеплялась. Так — приходит, платит свою пятисотку или сколько там стоил билет, слушает, уходит.

Нет-нет, что это он — память открыла новую дверцу — она выделялась, конечно, у нее даже было свой никнейм. Он не заменял имени, а использовался вместо него. Имена, данные при рождении, в тусовке ничего не значили, людей выделяли по чертам характера, поступкам. Ее вот называли Девушкой со струной.

И сейчас, вспомнив, Вэл радостно опознал:

— Девушка со струной!

Она заулыбалась, стала кивать. Улыбка была счастливой, искренней и поэтому некрасивой. Улыбаться ведь учатся, а она, наверное, не училась. Или в этот момент забыла, как правильно надо…

Но улыбка быстро исчезла, появилась забота, ожидание, что он что-то попросит — ведь зачем-то позвал, — желание как-то помочь.

Как ему можно помочь, распяленному на кровати? Единственное — не бросать насовсем, но и не донимать вниманием.

Она сидела в сторонке, а он вспоминал. Концерты, тусы, поезда, гостиницы или вписки, репетиции, споры, пропахшие слюной микрофоны. Всё это было теперь так дорого и казалось навсегда потерянным… Он боялся смотреть на левую руку, боялся двигать пальцами. Это будет хуже смерти, если рука окажется полумертвой. Ему она необходима вся, до последнего капилляра.

Отгонял разъедающие голову мысли, старался находить светлое, забавное — то, что быстрее поможет вернуться.

Ирина была из забавного. Так теперь оказалось. Из забавного, но и трогательного. Именно то воспоминание, что лечит. Именно то…

У Вэла часто рвались струны. Особенно вторая. Бывало, доигрывал без нее, но если предстояли песни со сложными партиями, приходилось прерывать выступление, натягивать новую. И однажды замены не оказалось.

Вэл пожаловался в микрофон:

— Вот ведь — хотел зайти за запаской… Извините, друзья, придется продолжать без наших душевных запилов.

И тут внизу, под сценой, поднялась рука с конвертиком:

— Есть струна! Есть, держите.

С тех пор эту девушку стали называть «Девушка со струной». Случалось, Вэл специально рвал струны, зная, что у нее есть запасные. Это было круто — преданная фанатка помогает группе.