Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич - Страница 22

И вот на тридцать шестые сутки случилось. Вечером.

Ирина после своего дежурства на стульчике уже хотела ехать домой и уловила шевеление на кровати. Смотрела в айфон, но краем глаза уловила. Когда многие дни там, прямо и справа, неподвижность, можно уловить самую слабую жизнь.

Опустила айфон, уставилась на Вэла. Он лежал на высокой подушке, почти сидел. Во рту трубка, глаза закрыты, щеки в золотистой щетине — его брили, но нечасто — на голове узкая полоса бинта, закрывающая шов после трепанации. Этот шов как венчик на покойнике…

Долго, холодея от страха и надежды, всматривалась. Однообразно попискивал аппарат контроля гемодинамики — за этот месяц Ирина выучила много больничных слов — не замедляясь, не ускоряясь. И когда она решила, что померещилось, поднялась и потянулась к висевшей на крючке сумке, Вэла подбросило. Он громко, булькающе задышал; пунктирный писк аппарата превратился в верещание, такое бешеное, что Ирина присела. А потом выскочила в коридор.

Из дежурки уже бежали врачи, медсестры.

Позже Вэл рассказывал, что очнувшись, «вынырнув», первым делом удивился: «Мощно я вчера погулял», — а когда увидел провода, почувствовал трубку, царапающую горло при попытке взглотнуть, хотел вскочить, побежать. Сил, говорит, в тот момент было немеряно.

Его окружили, прижали к койке, изучали глаза. Сначала видели в них дикое безумие, затем, начав успокаивать, объяснять, где он, что с ним, заметили отзыв, мысль, и определили:

— Человек.

Ирина стояла за стеной белых спин, хватала слова врачей, и когда услышала  это — «человек» — заплакала. Без рыданий, тихонько…

С этого пошло быстрое, удивлявшее врачей выздоровление.

— Молодость, — пытались объяснять они, больше самим себе, чем Ирине, парням из группы, Ольге. — И от природы организм крепкий — затягивает, срастает.

Через неделю Вэла перевели из реанимации в общее отделение. Выделили отдельную палату, наверняка благодаря семье Ольги — они были реально богатыми. Еще через несколько дней он попросил перевести денег его маме — у него была какая-то сумма на карте; Ирина перевела свои.

— Не сообщать, что с тобой? — спросила.

— Не надо. Потом, может. Или сам сгоняю попроведую.

Он сказал это, лежащий на койке, с громоздким аппаратом Илизарова на синеватой руке, с загипсованной ногой, корсетом на пояснице, бинтом на голове.  И Ирина задышала, глотая набегающие слезы. Не надо показывать, что не верит, что он когда-нибудь будет «гонять».

Сняли аппарат, потом гипс с ноги; Вэл стал пробовать ходить. Медленно, поддерживаемый с двух сторон. Его почти таскали, но ноги передвигал, спину держал прямо и в то же время с явным напряжением, как старающийся не горбиться старик.

— Ничего, ничего, — приговаривал лечащий врач Борис Львович, — разработаем. Главное — нервы целы.

Вэл пытался улыбаться, хотя это плохо получалось — губы кривились. Левая рука приводила его в отчаяние — кости и сухожилия срослись, а двигать кистью удавалось с большим трудом, пальцы шевелились как у робота — рывками. Не разрабатывались. Он стонал.

— Больно? — спрашивала Ирина.

— Было бы больно… Как чужая, блин…

В середине октября заговорили о выписке. Другого наверняка бы выписали раньше, но за Вэла платили — администрации не было резона выставлять его быстрее на улицу. И все-таки больница есть больница, а дом есть дом. Домой ему хотелось.

Но где был дом Вэла? Не вписки, не съемная конурка, не материна изба, а дом…

Перед выпиской кругом самых близких ему — музыканты, несколько фанов — собрались в кабаке «Штаб», где когда-то Вэл пил пиво после концертов. Собрались, и как-то никто не выражал желания поселять его у себя. Мялись, вздыхали, утыкались взглядами в беззвучно работающие телевизоры на стенах или просяще смотрели друг на друга… И Ирина, словно проснувшись, обнаружила, что тоже мнется, вздыхает, просит взглядом одного, другого… Встряхнулась, сбрасывая это мерзкое состояние, этот взгляд, и сказала:

— Если он захочет, я заберу. Комната свободная есть.

Все мгновенно обмякли, отвалились на спинки сидений. Прошелестели, как ветерок, выдохи облегчения.

Вэл согласился. Почти равнодушно, а может, безвольно. Наверняка ожидал, что возьмут к себе не бедствующие в квартирном смысле барабанщик или скрипач. Или снимут жилье, будут по очереди помогать. Общение, тусовки в щадящем режиме, попытки репетиций. А придется жить у этой…

«Нет, — убеждала себя Ирина, будто думала не о себе, а о другой женщине, —  у доброй, заботливой, но не из его круга. Она не сделает из своего гнездышка флэт, базу для реп».

«Флэт не сделаю, — отвечала. — А репетиции — почему бы нет».

«Репы и тусы — одно и то же. Не знаешь? Это не класс в музыкалке».

Внутренний спор обрывался, стоило посмотреть на Вэла. Как он ковылял, при каждом шаге оседая к полу; санитары, крепкие парни, держали, а так бы, казалось, осыпался, как груда обтянутых кожей костей… Левая рука была согнута в локте, пальцы висели щеточкой.

Выписали. Довели до Ирининого «Ниссана». Усадили на заднем сиденье.  В багажник положили сумку со скопившимся за эти месяцы скарбом. На Вэле был спортивный костюм нелепого голубого цвета с красными полосками, купленный Ольгой или ее отцом; они обещали купить тренажер-трансформер для восстановления мышц, укрепления позвоночника. Деньги присылать. И, надо признать, сдержали обещания: тренажер грузчики привезли через два дня, приличные суммы падали на карту Вэла все семь месяцев, пока он жил у Ирины. Наверное, и потом падали — она точно не знала.

Как они прожили вместе эти месяцы? Как… Да хорошо прожили. Хорошо. По крайней мере Ирина.

Да, находилась в постоянном напряжении, но оно было каким-то благодатным, что ли, какое испытывают женщины с детьми. Вэл был ее ребенком.

Каждый день она ожидала от него нового: что вот сегодня он согнет пальцы сильнее и легче, сделает шаг шире и уверенней, сам, без помощи, переберется через бортик ванны, добавит нагрузку на тренажере еще на килограмм…

Действительно, она ощущала себя матерью, а Вэла ребенком. Не сыном, не дочкой, а именно ребенком. Ребенком, который развивается, растет, крепнет, но требует внимания и вызывает тревогу. Вдруг что.

Куклы, в которые Ирина очень любила играть в детстве, да и взрослой часто рассаживала вокруг себя, причесывала, переодевала, оживали только на время, когда ты проявляешь к ним внимание. Кот Клюша иногда удивлял, казалось, он вот-вот заговорит человеческим языком, сварит кофе, включит кондиционер, когда жарко, или хотя бы сам насыплет себе корма в миску, а не будет просить. Но он оставался котом, не больше.

Нет, кот, это немало, и все же он никогда не может стать человеком. Кот останавливается у черты и не развивается дальше. А ребенок — человек. Ребенок то по чуть-чуть, на какой-то микрон, то вдруг скачком меняется.

Вэл менялся. Всплывал, как он говорил, выше и выше.

— Знаешь, — объяснял медленно, с усилием, но с усилием не физическим, а с тем, когда стараются вспомнить, — я ведь не заметил, как меня… как сбило. Шел, и чернота. И ничего. Ничего там не увидел. А потом стал всплывать. На секунду, даже меньше. Раз, два, сто раз, наверно… Это очень… мучительно, в общем… Потом всплыл по-настоящему, но так — одно лицо здесь, а сам остальной там еще… Я тогда как бы концами пальцев за жизнь зацепился. — Вэл смотрел на пальцы левой руки и ухмылялся. — Нет, наверно, зубами. Зубами зацепился. И теперь перехватываюсь всё дальше, выше.

Клюша вел себя странно. Да нет, поначалу ничего: когда в доме появился немощный человек, он ластился к нему, осторожно ложился на колени. Пытался лечить. Ведь кошки, даже врачи признают, вытягивают из людей болезни. Но Вэл окреп, сделался почти хозяином здесь, и Клюша принял его за соперника. Тем более после того как Вэл перебрался спать к Ирине.

Она закрывала дверь в спальню — Клюша противно мяукал и шипел, бился, скребся. Ирина не выдерживала, впускала, он заскакивал на кровать и ложился по центру, свирепо глядя на Вэла.