Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич - Страница 29

Она отвечала уклончиво. Не потому, что не хотела откровенничать, а сама не знала, будет или нет, и куда оно всё теперь повернёт… Вот и участок, если что, делить придётся — совместно нажитое в браке. Как его делить?

Да, ужасно — выброшенный на ветер почти миллион (теперь радовалась, что не успела обшить, вместо паркетной доски купила ламинат, не заказала кухонный гарнитур со встроенной техникой). Ужасно оказаться в вагончике, разделённом надвое: в одной половине — дети и её топчанчик, в другой — мастерская и кухня. Но земля под вагончиком уже её. Построит новый дом. Что ж...

Работала. С утра до ночи. Слава богу, дети росли, требовали меньше заботы. Покормила, одну отправила в школу на автобусе, другого отвела в садик. После школы дочка шла в Дом культуры, где сидела в библиотеке или занималась в кружке рукоделия.

Наведывался муж. Сначала однообразно просил вернуться, не позорить их с матерью, а потом перешёл к угрозам забрать сына.

— С какого хрена ты его заберёшь? — фыркнула как-то Алина; она огрубела за последние годы, сама кололась об иглы, наросшие в душе.

— С такого, — забурчал Асим. — С такого: живёте, как свиньи в сарае. Ни воды, ни туалета. Антисанитария, — выговорил это сложное слово с трудом.

— Вода на участке, сортир за времянкой. Не волнуйся, это ненадолго. Один дом построила, и второй построю.

Асим угрюмо настаивал:

— Пусть Руслан у нас живёт. Поживёт. Он мой сын.

— Нет. Не знаю, как ты, а мать... мама твоя его настраивает против меня. Приходи, играй, а туда не пущу. Нет.

— Где тут играть? Шагу не сделаешь. Кровати одни...

— Что ж, тесновато. Пока.

— Взял тебя... с ребёнком, поселил. Думал, жить будем. Прописал.

— Я отдала паспорт на выписку. Не беспокойся.

Примерно такие были их разговоры. Десятки разговоров. Коротких, без крика, но жёстких, холодных, будто эти люди не жили вместе пять лет, не целовали друг друга, не говорили друг другу ласковых слов.

А за пределами их разъединения и тлеющего конфликта разрастался конфликт большой и по-настоящему страшный. И то, от чего когда-то убежала Алина сюда, приближалось вновь. Будто искало её и её детей.

Сначала о его разрастании было известно лишь из новостей и сводок Минобороны, потом появились беженцы со своими жуткими рассказами, потом, иногда, по ночам, грохотало где-то вдали, как в грозу. А однажды завыло у них в Знойном, и мужской голос в громкоговорителях стал повторять: “Внимание, воздушная тревога!”

Выскочила из вагончика. Стояла в ночи, смотрела на небо, на посёлок с тёмными окнами спящих домов, судорожно пытаясь сообразить, что делать. Что делают при воздушной тревоге? Вспомнилось из фильмов про войну — надо в укрытие, бомбоубежище, подвал. Но нет у них здесь ничего такого. Некуда бежать, негде спрятаться.

Там, откуда Алина была родом, она сирен не дождалась — уехала раньше...

Сирена умолкла, голос прекратил повторять про тревогу. Наутро всё было как обычно. Алина сунулась с рассказами про свой испуг, смятение, но люди реагировали на это так, словно она говорит что-то неприличное. Лишь один из соседей объяснил коротко:

— Тут ведь аэродром недалеко. Туда летели. Сбили их ещё в море.

Были новые тревоги, и их она пугалась всё меньше и меньше. Гул и грохот, неизменно далёкие, тоже почти перестали тревожить. Действительно, что им тут надо, в маленьком безобидном посёлке? Дорогие дроны тратить на них...

Настоящий ужас она испытала тогда, когда, казалось, уже привыкла к тревогам, к ощущению, что небезопасно пусть где-то относительно близко, но их не тронут.

Ковыряла киркой глинистую, с камнями, землю под грядку, услышала жужжание, почти как у насекомых, а вернее, как у мотовеликов из её детства.

Многие пацаны из небогатых семей, где не могли купить мопед или скутер, сами или с помощью старших цепляли на свои “Туристы”, “Мински”, “Прогрессы” и даже “Орлёнки” моторчики, баки для бензина и гоняли по дворам. Потом на таких стали ездить старенькие мужчины.

Окунувшись в воспоминания, тёплые и мирные, немного смешные, Алина не сразу поняла, что звук идёт сверху.

Выпрямилась, щурясь, взглянула наверх — небо было белым от солнечного света — и стала искать источник звука. И увидела маленький серебристый самолётик. Он летел медленно, как авиамоделька из детства (в Доме детского творчества у них был кружок, где дети клеили самолётики, а потом запускали на тросиках над футбольным полем), без сбоев жужжал и жужжал. Но теперь жужжание было зловещим, оно несло смерть, разрушение. Алина инстинктивно присела.

А самолётик, будто заметив её, сделал дугу и стал приближаться.

“Меня? За что? Я ничего...” — замелькали вскрики в голове, а в горле стало горько и едко.

Отбежала подальше от дома-вагончика, где был сын, присела, накрыла голову руками. Ждала с ужасом и любопытством, как это будет... Как что-то там оторвётся, полетит к ней, ударит…

И одновременно прошлое проносилось в памяти. И так жалко было всего, так не хотелось черноты, конца. Не хотелось обрывать свою невесёлую, нелёгкую жизнь. Детей бы ещё раз увидеть, запомнить, ведь не запомнила навсегда...

Жужжание стало тише, и Алина удивилась, что её не убили. Зачем повернул тогда? Приподняла лицо — самолётик удалялся в сторону холмиков, за которыми был аэродром.

Встала. Ноги были тяжёлыми и дрожали, пальцы рук колол страх, в груди ещё билось и сосало, а мозг уже радовался, ликовал, что не случилось... Что вот стоит она и может смотреть, может кирку поднять, может побежать и обнять Руслана.

Но стояла и смотрела в ту сторону, куда улетел серебристый самолётик. Вот сейчас, сейчас полыхнет, загремит. И завоет сирена, и этот строгий голос начнёт повторять: “Внимание, воздушная тревога!”

Взрыва не было. Ни через минуту, ни через пять, ни через семь минут. Кудахтала несушка двора за три отсюда, противно кричала сидящая на проводе горлица. И Алине подумалось: “Зачем такой красивой птице природа дала такой голос?”

Опомнилась, побежала в вагончик.

Вечером выяснилось: это наши учатся управлять дронами. Алина возмутилась было — надо предупреждать! Зачем летать над жилыми домами! — но заметила, что все вокруг спокойны или делают вид, что спокойны, и замолчала.

Да, люди сохраняли, может быть, и большим усилием воли, спокойное течение жизни. Вернее, не спокойное, а... Но ведь есть такой призыв: “Соблюдайте спокойствие!” Вот люди его соблюдали. Но в каждом чувствовалась натянутая струна. Южная открытость, шутливость если и не исчезли совсем, то приглушились, заслонились этим самым наряженным спокойствием. Нет, точнее — напряжённой спокойностью.

Но хотелось снять её. Порыдать или повеселиться. И когда одна из клиенток, вдобавок и односельчанка, Валя Коваленко предложила поехать завтра ближе к вечеру в город, Алина сразу согласилась. И поняла — ждала от кого-нибудь этого самого приглашения-толчка.

— Только детей с кем оставить? — спохватилась. — Руслана боюсь со старшей оставлять. Вдруг что, она тоже ещё ребёнок...

— Давай я свою пришлю, — сказала Валя: у неё была племянница лет пятнадцати. — Она любит с детьми возиться.

И вот они поехали с Валей и ещё одной Алининой клиенткой, Ольгой, в город. Всем немного за тридцать, все безмужние, хотя Алина со своим ещё не развелась. Но уже и не жила с ним больше года. И так ей стало хорошо и легко в этом неказистом “Богданчике”, будто она в лимузине, нет (люки в потолке были приоткрыты, и надувал свежий воздух), — в кабриолете мчится к морю. И она молодая, и всё хорошо.

В городе она бывала часто, но всё по делам, а тут ехала отдохнуть. Племянница Вали останется ночевать у них, если что. Обратно вернутся — договорились — на такси. Так что можно отдыхать до поздней ночи.

Конечной остановкой автобуса была площадь Захарова. Наверное, какого-то адмирала. Здесь, в городе и его окрестностях, всё было связано с флотом, сражениями, войнами. И в бухте всегда стояли окрашенные в цвет штормового моря военные корабли.