Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич - Страница 38

Да, она телефон не проверяла, а ему приходилось. И без десяти двенадцать он сказал, что надо собираться: пора освобождать номер.

Алина откинула одеяло и медленно, через силу стала надевать на себя все эти ставшие ненужными, лишними тряпки...

Потом вышли из отеля. У Ивана был при себе тощий рюкзак. У неё — сумочка.

— Пообедаем? — спросил Иван.

— Да, — ответила Алина тускло. За этим “пообедаем” слышалось дальнейшее: и будем прощаться.

Рядом была хинкальная.

— Здесь вкусно, — сказал Иван.

— Хорошо.

Сели за столик, официант, совсем молодой и блондинистый, подал листочки с меню.

— Не уходите, — сказал Иван, — мы быстро.

“Торопится”, — отметила Алина, но без злости и сарказма; понимала, что ему пора. Почти пора.

Иван заказал харчо и пять хинкалин с говядиной, хлеба, сметану.

— Выпивать не будем, ладно, — попросил. — Надо трезвым быть.

— Конечно.

— Лимонада, — обратился он к официанту.

— Стакан? Кувшин?

— Ты будешь, Алина?

Она кивнула.

— Тогда кувшин.

— Вы, девушка? — спросил официант.

Есть ей совсем не хотелось, но заказала четыре хинкали “Три сыра”.

— Возьми десерт какой-нибудь, — предложил Иван.

Она посмотрела “Сладкое”. Первым был морковный пирог.

— Морковный пирог. — Глянула на Ивана: — На двоих.

Иван кивнул.

— Всё? — спросил официант.

— Да.

Ушёл. Алина продолжала смотреть в меню.

— Мне... — хрипловато начал Иван и действительно закашлялся, будто подавился словом, а может, и действительно подавился им. — Мне через полтора часа надо в части быть. Принять там... груз для точки...

— Я понимаю, Ваня. — Она первый раз его так назвала и заметила, что он вздрогнул. — Я тоже... детей бросила, работу. Четыре заказа при... — начала говорить “пришлось”, но остановила себя, поправилась, — перенесла... Я понимаю.

Сидели и смотрели друг на друга. Иван немного, на какой-то сантиметр-другой пододвинул по столешнице к ней руку, Алина положила на неё свою. Его рука была очень горячей.

— Давай номерами обменяемся, — сказал он.

— Да, конечно.

Иван достал свой телефон, она продиктовала номер. Он набрал и позвонил. Она сбросила и написала в “Создать новый контакт” простое “Иван”. Он тоже что-то записал в своём телефоне.

Принесли еду. Стали есть. Иван ел не жадно, но торопливо. “Спешит”. Да, эти полтора часа пролетают быстро, а ему ведь надо до части ещё... Алина откусывала хинкали, из них вытекал солоноватый бульон. Начинка “четыре сыра” ей не понравилась. Может, вообще сейчас ничего бы не понравилось. Вот уж точно — кусок в горло не лез.

Вышли на улицу, встали под каком-то высоким, с густой листвой деревом, закурили. Время утекало, истекало. Шагали мимо люди, люди. Ехали машины, в которых сидели тоже люди. Сотни незнакомых людей за минуту. И никому нет дела до них, стоящих под деревом. Проходят, проезжают и вряд ли кто замечает их хотя бы мельком.

Алине было это сейчас удивительно и оскорбительно. Она была уверена, что то, что делается в их с Иваном душах, должны чувствовать все вокруг. Она вот чувствовала, слышала клокотание в его душе. И не вздрогнула, когда он громко простонал:

— Как же не хочется ехать! — А потом заговорил строгим, торопливым голосом: — Послушай и не отказывайся, пожалуйста. Я вижу, как тебе трудно живётся. Дом строишь, дети... У тебя карта к телефону привязана? Скажи отчество... Я тебе пришлю деньги. Мне их девать некуда. Не перебивай... У матери пенсия хорошая, я ей высылаю нормально... Дом достроишь, переедете из вагончика. Извини... Мне пора, Алина. Пора идти.

Они обнялись, вжались друг в друга. А потом он отлепился, развернулся и пошёл по улице вместе с другими. И очень быстро исчез за другими людьми.

Алина стояла ещё долго. Надеялась — да, надеялась! — что он вернётся, что скажет: “А давай спрячемся. Возьмём детей и уедем далеко-далеко. И будем вместе”.

Он не вернулся. Глазам было больно от яркого света, ослепительно-белых домов. Она опустила голову и пошла к причалу.

Приехала домой, извинилась перед Валентининой племянницей. Перевела ей тысячу рублей, та обрадовалась.

Велела детям не шуметь, легла на кровать, несмотря на духоту — и кондиционер не очень-то помогал — накрылась одеялом и долго лежала лицом к стене. Силы кончились, желание жить — тоже. Даже не плакалось. Нет, плакалось, но странно — без рыданий, без спазмов. Слёзы просто текли и текли из глаз.

Когда стало темнеть, позвала Иришку и попросила приготовить ужин.

— Колбасу поджарь, яйца. Там кефир есть в холодильнике, сыр... Посмотри сама. Поешьте. Умойтесь и ложитесь.

— Ты заболела? — без сочувствия, но и без раздражения спросила дочка.

— Не знаю. Устала. Бывает так, что шевелиться не можешь... Побудь сейчас взрослой, ладно?

— Ладно.

Слушала осторожное копошение на кухоньке. Чмок резинок холодильника, звяк посуды, который гасился в ладонях. Потом полилась из крана вода, Иришка, судя по всему, стала мыть посуду.

— Не надо, — попросила Алина, — завтра домоем.

— А можно телевизор посмотреть? — дочка отозвалась вопросом. — Ещё рано.

— Да, только негромко.

Мультяшные голоса напомнили — было почти так же, когда ждала Руслана. Тоже потеря сил, дурнота, телевизор в соседней комнате, мультики... И стала накручивать себя, что опять беременна. Что в прошедшую ночь случилось.

Сделалось и страшно, и радостно. И даже силы стали возвращаться, и тошнота не так рвала глубину горла.

“Дурында, уже через сутки токсикоз словила? — засмеялась над собой. — Быстра, быстра-а!”

“Но дни-то эти самые, — стала убеждать, — и не подмылась даже... ничего”.

Да, надо сходить в душ. Вода, наверное, почти горячая. Намылиться, голову залить шампунем... И почему-то не хотелось смывать с себя следы Ивановых рук, вымывать его семя. Лежа, уговаривала, спорила. Уснула.

А утром проснулась бодрой и радостной. Всё будет хорошо. И пусть в ней вчера зачалось новое существо — прокормит, вырастит. Есть чемодан с Иришкиными вещами, сумка с одеждой Руслана. Хорошо, что никому не отдала.

И Иван вернётся. Когда-нибудь вернётся. А он хочет вернуться, и именно к ней.

Будто в подтверждение булькнул телефон. Алина увидела смс из Сбера: ей на карту поступило двести тысяч, спустя несколько минут — ещё четыреста. Просто так такими суммами не бросаются.

Нажала в “Контактах” “Иван”. Слушала гудки. Он не ответил. Поблагодарила в мессенджере.

Постепенно, натужно стала разгоняться жизнь после тех двух неполных, но огромных дней в городе. Поначалу — да, снова это “поначалу”! — было тяжело, тоскливо, стыдно. Случайно касалась своих сосков, и сразу вспоминалось, как их касался, ласкал Ваня. И тянуло снова касаться, уже как бы случайно. Касаться и вспоминать, и переживать заново, и страдать. Страдать было приятней, чем входить в ту колею, что была до знакомства с ним, в те месяцы, когда он исчез и она прозвала его Мимолётным.

Но колея была необходима — иначе вылетишь, закувыркаешься, и всё пойдёт прахом.

Иван так и не отвечал на звонки, на сообщения, на благодарность за деньги. Выждав недели две, Алина позвала прораба, обговорила с ним следующий этап строительства дома, стоимость материалов, сроки. Прораб, заметила, приятно удивился, когда сказала, что располагает полумиллионом. Ещё сто тысяч оставила в резерве — всегда получается дороже, чем рассчитываешь первоначально...

Август навалился ещё большей жарой. Не только природной. Число регионов, где было смертельно опасно, увеличилось. Люди бежали в глубь страны, некоторые пропадали, терялись. Об этом, пусть сдержанно, сообщали официальные телеканалы, говорили по радио, писали и показывали в интернете.

У них здесь по-прежнему часто выла сирена и раздавался голос: “Внимание, воздушная тревога...” Слава Богу, почти не слышался грохот взрывов, стук зениток. Или где-то в стороне взрывалось, сбивалось, или тревога была ложной.