Девушка со струной. Пять рассказов про мужчин, женщин и детей - Сенчин Роман Валерьевич - Страница 4

— Ну и что там твой поэт? — перевожу разговор с поездок на литературу. — Расскажи, Мускат.

— Какой еще поэт?

— Ну, ты что–то кипятком в кафе ссался. Гениальный какой–то... как его?..

— А, Одинокий! — Борис осклабился, словно ему сообщили о скором возвращении крупного долга; щедро глотнул аперитива и с готовностью закрутил шарманку: — Поэт действительно гениальный. Зощенко так о нем и пишет — гений... Я вообще–то стихи не люблю как таковые — поэзия давно уже крякнула, одни ошметки остались. Но у Одинокого штук пятнадцать стихов — супер просто! Вот например:

Я понимаю мир как Благо.

Я ощущаю мир как Зло.

И Борис значительно замолчал, поджав губы.

— А дальше? — спрашиваю.

— Что — дальше?

— Ну, дальше какие строчки?

— А этих мало? Ты вдумайся только:

Я понимаю мир как Благо.

Я ощущаю мир как Зло.

У–у?! Это ж вселенная целая! Вся наша гнилая цивилизация встает перед глазами с ее грязью, уродами, вот такими деревьями, — Борис показал пальцем на саженец в ногах у тетки слева; та тут же нахохлилась. — Не встает?

— Да нет.

Борис изумляется:

— Да ты, Хрон, вконец отупел! Вот тебя цивилизация настолько отравила, что Зло ты уже считаешь Благом.

— Не считаю я ничего. Просто в мире нет хорошего ни для меня, ни для тех, кто меня окружает. И надеяться не на что.

— Ну еп–та! — Борис по–настоящему завелся. — Но теоретически должно же быть хорошее. Такое глобальное, чистое Благо, благодать, которую мы, наши сраные предки точнее, утопили в говне. А?..

— Молодой человек, да перестаньте вы материться, в конце–то концов! — прорвало тетку с деревцем между ног. — Сколько можно? Я сейчас за милицией схожу.

Борис ошалело посмотрел на нее, потом хлопнул себя ладонями по коленям:

— Целую неделю приходится в офисе по восемь часов подряд улыбаться каждому рылу, так и в выходные расслабиться не дают!

— Идите в пивнушку и расслабляйтесь.

— Матушка! — обычно визглявый голос Бориса сейчас напоминает рычание. — Я без тебя в курсе, где мне расслабляться. Ясно, нет?..

Движение беспрерывное. Встают, садятся, выходят, заходят, нервничают... Каждые две–три минуты то с одного конца вагона, то с другого начинают громко, неестественно внятно, с выражением рекламировать товары транспортные торговцы. В основном это молодые люди интеллигентного вида, мужчины и женщины. Торгуют всем подряд: батарейками, шоколадом, обложками для ученических тетрадей, бритвами “Бик”, носками. Но редко кто покупает.

Вот ковыляет, толкая стоящих в проходе пассажиров, лет сорока мужчина с асимметричными усами и в выцветшем камуфляже. Может, и действительно бывший какой офицер, не спорю, но скорее — просто переодетый в него, чтоб людям на жалость давить... Вместо правой ноги протез, штанина специально завернута до бедра, и видно скрепление протеза с отнятой по колено ногой, ремешки. Правая рука кончается локтем, остренький обрезок багровеет толстым, достаточно свежим шрамом. Мужчина тащится по проходу, молча держит в левой руке камуфлированную шапочку, которую в армии называют “пидарка”. Туда, по идее, должны класть деньги на пропитание инвалиду. Но пассажиры, мельком взглянув на него, опускают лица поближе к книгам, журналам или уставляют их в окна, ожидая, когда калека минует их. Он доковылял до двери, бросил пидарку на голову, толкнул дверь, направляясь в следующий вагон.

— Бля, контролеры! — зашипел Борис.

Дэн обернулся, я тоже. В противоположном конце вагона двое парней в форме железнодорожников начинают проверять билеты. Хорошо, что с одного конца начали, а не взяли вагон в кольцо.

Дэн по–быстрому застегнул сумку, поднялся, скомандовал:

— На подрыв!

Мы убрались в тамбур, понаблюдали, как парни медленно приближаются к нам, по пути ругаясь с пассажирами и уговаривая кое–кого заплатить штраф или сойти с электрички на ближайшей станции. Некоторые собирали вещички и направлялись на выход.

Мы тоже сошли, перебежали в тот вагон, откуда пришли контролеры, и, обосновавшись в тамбуре, закурили.

— Через две остановки — наша, — сказал Дэн.

— Какая?

— Можайск.

Борис наморщил лоб, вспоминая:

— Можайск, название известное. А ты бывал в нем?

— Еще нет, — ответил Дэн, — сегодня, надеюсь, осмотрю.

— А если дыра?

— Да не должно быть. Древний город, чуть ли не старше Москвы. Районный центр.

Борис вспылил:

— Вот я всю жизнь мечтал в райцентре куражить! Охренительно, слушай!

— Ну езжай в Сочи, в Ялту! — тоже вышел из себя Дэн. — Возьми отпуск и гони на Кипр!

— Не дают мне отпуска. — Борис моментом тускнеет. — Полтора года работаю и больше недели из–за гриппа не отдыхал...

— А чего тогда ноешь?! Извини, я не могу тебя на самолете свозить к морю, на золотой пляж. Два часа туда лёта, два — обратно. Полтора дня там. Ништяк?

Тут меня осенило:

— Под Можайском где–то тоже море есть.

— Какое еще море? Екнулся, Хрон?

— Ну, наверное, водохранилище просто. Называется — Можайское море.

Борис плюнул на стену тамбура, сунул в плевок окурок. Обидчиво пробормотал:

— Вот сам и купайся там.

3

Но когда оказались на платформе Можайска, настроение у Бориса вновь поднялось. Он распахнул кожаную куртку, поднял руки, тряся пустой бутылкой аперитива, и, показывая людям и веселому солнцу застиранную серо–белую джинсовую рубашку, громко объявил:

— О–о, вот и сошел на эту убогую землю коронованный принц Армагеддона!

— Кончай, Мускат, — одернул его Дэн, — а то загребут раньше времени. Вон менты выпасают...

Борис послушно спустил бутылку в урну.

Вслед за вышедшими из электрички мы миновали ж/д полотно и оказались на привокзальной площади. За нею, конечно, — рынок.

— Пивка для рывка?

— Зачем понижать? Лучше еще аперитива.

Взяли бутылку “Рябины на коньяке”. Пошли дальше. После рынка — узкая асфальтированная дорожка, а справа и слева болотистый пустырь. В кювете валяется то ли пьяный, то ли умерший.

— Ну и куда мы идем? — беспокоился Борис, теряя приподнятое настроение.

Дэн не унывал:

— Сейчас найдем центр, а там и все остальное.

Пустырь сменился лесочком, среди которого вкривь и вкось стоят пятиэтажки. Деревья окружают их настолько густо, что кажется — коробки домов спустили сверху на вертолете на свободные от тополей и берез пятачки.

— Можайцам ништяк здесь, наверное, — с ухмылкой сказал Дэн. — Летом зазеленеет — и сидят, как в погребе. Сейчас вон полутьма, а когда листья...

Шедшие впереди люди постепенно растворились. И вот мы одни в лесу, перемешанном с дремлющими жилищами. Прохожих нет. Мы остановились, не зная, куда направиться.

— Ну–у, Синяя Дыня, завез! — Борис разочаровывался все сильнее.

— Э, кончай меня доставать. Сам же вчера орал: поехали хоть куда из Москвы, в любое место, где есть гостиница и кабаки.

— А ты видишь здесь гостиницу и кабаки? Полный отстой...

Из–за деревьев вынырнула женщина.

— Во! Как раз спросим.

Женщина туманно объяснила, где центр Можайска.

— Пойдете еще прямо, потом направо. Там девятиэтажные дома будут. Вот это и центр.

Искали долго, упорно, но вместо центра оказались вновь на пустыре. На этот раз не болотистом, зато овражистом. И на нем как попало стояли пятиэтажки. Метрах в трехстах друг от друга.

— Вот для маньяков идеальное место, — сказал я, оглядываясь. — В темноте сел у тропинки, дождался одинокую телку и — в овраг.

— Что, Хрон, останешься? — хмыкнул Дэн.

— Я пока не маньяк. Если что, приеду сюда...

В каких–то зарослях помочились, бросили пустую бутылку из–под аперитива. Закурили. От непонятности нашего положения даже действия алкоголя не чувствовалось. Словно газировку хлебали все утро.

— Какие варианты? — нервно поинтересовался Борис. — Где кабаки, девочки, праздник?

— Вон, — первым заметил я, — девочки сами идут. Жизнь налаживается.