Ненормальный практик 11 (СИ) - "Извращённый отшельник" - Страница 7

Шэнь помрачнел.

Ещё бы он не понял! Все, кто сегодня сидел в зале и услышал слова Гу Бэйшаня, уловили намёк Сюя про того, чьё имя в зале не произносится. И теперь посланник Мордреда, а это именно так и есть, говорит, что тот, чьё имя не произносится — в действительности союзник Мордреда⁈ КАК ТАКОЕ МОЖЕТ БЫТЬ⁈ Это… Это многое объясняет! Так вот почему Мордред такой охеревший тип! Из-за этого вывода у Шэня кожа на дыбы!

— Понятно, — ответил он тихо.

— Мой Господин также просил передать Лорду Шэню, что собрание приняло решение временно отстранить его от активной фазы. Мой Господин с этим решением… не согласен. Мой Господин полагает, что у Лорда Шэня есть личные причины желать смерти Александра Северова, и мой Господин был бы рад если бы Лорд Шэнь нашёл способ обойти распоряжение собрания.

Шэнь нахмурил брови.

— Рискованно.

— Мой Господин учёл это. В обмен на риск мой Господин гарантирует следующее. Первое: не просто восстановление в полном ранге сразу после устранения Северова, но и поднятие на ступень. Второе: открытое объявление, что версия Лорда Шэня по событиям у Крепкого Ореха признана истинной и подтверждена. Третье: возможность выбрать любого из тех, кто сегодня в Зале Восьми Ветров посмотрел на Лорда Шэня неподобающим взглядом, и получить этого человека… в распоряжение. Тихо. Без следов.

Шэнь сглотнул. Это больше, чем можно рассчитывать. Гораздо больше! Полный пакет восстановления, плюс повышение, месть, ещё и свобода. За это он был готов на многое.

— Передайте вашему господину, — сказал Шэнь медленно, — что я благодарен за проявленное внимание. И что задача будет решена. Северов умрёт в течение месяца. От моей руки или от руки моих доверенных лиц.

— Мой Господин был бы рад услышать конкретику.

— Конкретику ваш господин получит, когда я буду готов её предоставить. Сейчас её слишком рано озвучивать. Скажу одно: у меня есть источник, о котором я умолчал. Я знаю, где Северов будет в ближайшие недели. Это мой ответ вашему господину.

Посланник наклонил голову, дескать «принято к сведению».

— Хорошо, Лорд Шэнь, вижу Вы настроены очистить своё имя. Тогда позвольте откланяться. Мой Господин будет ждать новостей.

— Всего хорошего, — хмыкнул Шэнь.

— И Вам.

Примечание: фраза «во рту ещё запах молока» — это по типу как у нас «молоко на губах не обсохло».

Глава 3

В Пекине шёл дождь уже третий день подряд, не тяжёлый летний ливень, какие бывают в южных провинциях, а совсем другой: мелкий-мелкий, серый, будто сверху процеживали воду через очень тонкое сито. От такого дождя не звенели черепичные крыши, не пузырились лужи, зато в них хорошо отражались прохожие в соломенных шляпах и напоминали они ходячие грибы в деревянных уличных лабиринтах.

Лежавший за храмом Юнхэгун переулок был узкий, кривой, один из тех, кои пекинцы вечно обещали снести и никогда не сносили, ведь в нём жили семьи в седьмом и восьмом поколении, и перестроить их означало нарушить порядок, заведённый ещё Канси. По обе стороны теснились низенькие глинобитные домики, прилавки с разной снедью под навесами, чайная, лавка солений, продавец зонтов из бамбука с промасленной бумаги, что сегодня сидел спокойно, так как у всех уже были зонты, а ему оставалось лишь курить, да общаться с проходящими мимо знакомыми, была тут и цирюльня с одним креслом и затёртым зеркалом, мастер по точке ножей, точильное колесо коего стояло прямо на улице под навесом, и в самом конце переулочка — продуктовая лавка вдовы Шу.

Касательно лавки вдовы Шу — она была маленькой, не сама госпожа Шу, хотя и та была миниатюрной зрелой женщиной, но и лавка, в ней, как говорили в переулке, можно найти всё, что нужно человеку для жизни в течение одного дня: рис, чай, соль, сушёный тофу, имбирь, грибы, иногда свежее мясо, по средам рыбу с реки, и круглый год — маленькие красные перцы, без которых пекинец не пекинец. Сама вдова Шу была пятидесяти двух лет от роду, муж у неё умер семь лет назад от кашля, детей не было, и она тихо, без жалоб на жизнь, держала эту лавку в одиночку.

Сегодня к ней, как и каждое утро уже одиннадцать дней подряд, пришёл человек.

Сяо Мин-Гуй — он же архимагистр Го Хэнь, Богомол секты Восьми Лезвий, имени которого здесь никто не знал и которого, как он надеялся, не узнают никогда. Он подошёл к прилавку, стряхивая воду со своей старенькой соломенной шляпы. Шляпа была не его — купил её во второй день пребывания в этом переулке, потому что свою привычную — аккуратную, шёлковую, с кистями — оставил в Цзяоцзы. Та бы выдала его. А эта… эта, простая, уличная, с оборванной соломой по каёмке, и делала из него ровно того, кем он сейчас был: пожилого одинокого человека, снимающего крохотный домик в спальном районе Пекина.

Пришёл он тихо, медленнее, чем мог бы. Это была пока что проблема, ведь у архимагистра высшей ступени тело двигалось намного быстрее, чем у обычного человека, и приходилось специально, сознательно, замедлять каждый жест, чтобы не пугать соседей. За одиннадцать дней он сносно научился этому — замедлять руки, шаги, замедлять даже моргание, так как обычный человек моргает с определённой частотой, и если ты моргаешь чаще или реже, на тебя со временем начинают коситься.

Шкатулку он оставил дома под защитным контуром. Таскать её с собой — было бы слишком. Он вообще боялся касаться её лишний раз, но каждое утро проверял её, как проверяют младенца в колыбели: спит, дышит, прям как живая. Он не знал, когда придёт Хозяин. Может, завтра. Может, через месяц. Может, через год — ему не докладывали о сроках. И все эти дни, после побега из Крепкого Ореха, у Сяо Мин-Гуя было очень-очень странное состояние. Ему не нужно было никуда бежать, никого не убивать. Ни бороться за местом под солнцем, ни кланяться каждому, кто выше. Ему вообще ничего не нужно было, и от этого… Он был счастлив.

Не прям беспредельно. Не до песен, как говорится. Но счастлив по-тихому, будто плывёшь по тёплому течению, не пытаясь бороться, просто наслаждаешься плаваньем. Странно, вроде на сердце стоит печать слуги, которую поставил ему Северов, но та не давила как ошейник секты прежде и обозначала, что Сяо Мин-Гуй принадлежит этому господину, и больше — никому. Не секте. Не Поднебесной. Не собственному кровавому прошлому. И поскольку господин ничего конкретного не приказывал, Сяо Мин-Гую, по сути, было приказано жить и охранять шкатулку. Жить… И он жил. Впервые за долгие годы. Утром встал, сварил рис, заварил чай, прочитал страницу из китайского сборника, что купил у переулочного букиниста. Просто стихи, но как те трогали сердце! Сяо Мин-Гуй каждое утро брал сборник, выбирал случайную страницу и, смакуя, читал, вникая в каждый иероглиф.

— Доброе утро, госпожа Шу, — поздоровался он негромко, встав под навес.

Вдова Шу подняла глаза от мерных весов, на коих взвешивала имбирь, и улыбнулась скромной улыбкой:

— Доброе утро, господин Сяо. Сегодня снова рис?

— Пожалуй.

— Дайцзу или сяньмицзу?

— Сяньмицзу, если можно. Дайцзу мне жестковат.

— Заметила, что Вы сяньмицзу предпочитаете больше остальных.

Это было сказано так, что Сяо Мин-Гуй на миг внутренне улыбнулся — не лицом, а глубже. Она заметила. За одиннадцать дней. Заметила, какой он любит рис. В Поднебесной это означало приблизительно то же, что в варварских западных странах означает приглашение на ужин при свечах. Он был достаточно зрел, чтобы это понимать, и достаточно стар, чтобы не показывать виду.

— Внимательны Вы, госпожа Шу.

— Хорошая память на вкусы постоянных покупателей.

— Надеюсь, я не очень обременительный покупатель.

— Совсем не обременительный. Вы, господин Сяо, среди моих самых тихих.

Она аккуратно отмерила ему рис деревянным черпачком, отсыпала в полотняный мешочек, завязала верёвкой. Руки у неё были уже немолодые, с загаром, с ожогом на левой кисти — Сяо Мин-Гуй заметил всё это в третий день, тогда же заметил, что она хорошо умеет завязывать узлы и что левая рука работает немного медленнее правой — видимо, давнишняя травма. Вообще, он на этих наблюдениях себя одёргивал, так как наблюдать за человеком таким образом было привычкой практика, и в обычной мирной жизни так смотреть не положено. Но привычка — есть привычка.