Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений - Страница 3

Дальше он раскладывал быстрее.

Уведомление о денежном довольствии: семьдесят пять рублей в месяц, надбавок нет, удержаний на ноябрь — три рубля сорок копеек в пользу полковой кассы. Записка от поручика Крашенинникова, второго батальона, сухая, почти служебная: «Дмитрий Алексеевич, по карточному долгу от 28 июня сего года остаётся за вами восемнадцать рублей; срок выходит в текущем месяце; покорнейше прошу не ставить меня в неловкое положение». Внизу — подпись, без приветствия. Долг, очевидно, был старый, реципиент тянул с возвратом. Восемнадцать рублей при семидесяти пяти жалованья — почти треть месячного дохода.

Письмо матери из Твери — длинное, неторопливое, с подробностями про погоду, про хозяйство, про отца, который умер пять лет назад, и про которого мать всё равно писала так, словно он был ещё в соседней комнате; в конце — короткая фраза, выведенная отдельной строкой: «Не оставайся один, Митя. Ты ещё молод».

Записка от батальонного капитана Гусева, вызов на завтрашнее построение в восемь утра. Тон сухой. Подпись короткая.

Записка от какого-то Головина — друга по собранию, судя по интонации, — с приглашением «к нам на пятницу, без обязательств, чисто партия в винт». Волков пробежал её глазами и отложил.

В самом низу стопки — небольшая жестяная коробочка из-под чая. Помятая, с китайскими иероглифами на крышке и прорезью в боку; внутри — несколько монет, две квитанции из лавки и записка собственной рукой реципиента: «На декабрь — отложено». Сумма не превышала пятнадцати рублей.

Он закрыл коробочку, поставил её обратно. Жестянка была лёгкая, и в этой лёгкости почему-то лежало больше про реципиента, чем во всех его бумагах: человек откладывал по копейке, считал, что доживёт до декабря, до Рождества, до каких-то планов, умерших вместе с женой; человек, в отличие от Волкова, ещё на что-то надеялся.

Он сел на стул у стола, положил перед собой чистый лист бумаги — тот, какой у штабс-капитана 25-го полка всегда лежал стопкой, ибо без чистого листа русский армейский офицер начала века не существовал.

Листа он ещё не тронул. Сначала надо было решить, что на нём писать.

К вечеру комната постепенно потемнела; Семён принёс лампу, зажёг её, фитиль выровнял, фитиль подвернул, лампу поставил на стол; обронил «не угодно ли поужинать, ваше благородие»; Волков обронил «потом»; денщик не возразил. Слышно было, как Семён на кухне ел сам — медленно, без звяканья, как ест человек, привыкший не мешать. Потом он лёг где-то в своей коморке; в квартире стало совсем тихо.

Тихо в Порт-Артуре в сентябре третьего года было не страшно. Было даже хорошо, в том простом, физическом смысле, в каком хорошо человеку, у которого впервые за десять лет не ноет колено и не давит поясница. Но Волков, сидя над пустым листом при керосиновой лампе, не радовался ни молодому телу, ни тишине, ни тому, что у него впервые с девяносто шестого над головой нет потолка с протекающей плитой.

Он считал — холодно, по пунктам, как считал бы любой штабной офицер на разводе.

Первое: до войны четыре с половиной месяца. Атаку на рейд он не остановит — её решает не штабс-капитан, её решает Тихоокеанская эскадра, на которую штабс-капитан 25-го полка не имеет даже права писать. Атаку на рейд он даже знать не должен — не из таинственности, а из элементарной осторожности человека, оказавшегося в чужом теле и не имеющего никакого основания доверять самому себе на новом месте.

Второе: он — штабс-капитан. Под началом одна рота, сто восемьдесят штыков. Это вся власть, какой он располагает. Полковая жизнь начинается в полку, дивизионная — в дивизии, а в крепости начинается крепостная жизнь, и там, в крепости, есть один человек, к которому он хочет попасть и без которого вся его память о войне останется бесполезной частной историей. Этого человека зовут Кондратенко Роман Исидорович. По состоянию на двенадцатое сентября третьего года он живой, здоровый, занятый, уставший, и совершенно его не знает.

Кондратенко — это вторая дата у Волкова в голове, и эту дату он держал так, как держат гранату с выдернутой чекой: близко, аккуратно, без иллюзий. Знал, когда и как история заберёт его. Этого пока хватало; остальное — потом, когда он будет иметь право хотя бы открыть рот. Знал и то, что без Кондратенко в этой крепости не будет ни обороны, ни манёвра, ни даже честного выхода — все вокруг него, он не вокруг него, он — никто; и значит, его личная задача сводится к простой формуле: не дать истории получить, чего она ждёт.

Стоп. Это вторая задача, Волков. Не первая.

Первая задача — выжить ближайшие три недели в чужом теле так, чтобы никто не догадался. Полк, денщик, батальонный, командир полка, госпитальный врач (если он споткнётся и попадёт в госпиталь раньше времени), мать в Твери — каждый из них знает прежнего Волкова лучше, чем он сам знает себя сегодня; каждый из них при первом неосторожном слове увидит подмену; и любая подмена в этом времени, в этом мундире, в этом полку кончится не «вы кто такой?», а очень спокойной и очень официальной запиской в Петербург о том, что у штабс-капитана Волкова после смерти жены наблюдаются признаки душевного расстройства, и что его следует освидетельствовать. Освидетельствование в начале века означало одно: военный госпиталь, потом отставка, потом ничего.

За тонкой переборкой коротко скрипнули нары — Семён повернулся во сне; со стороны рейда, далеко, протяжно и мирно прогудел корабельный гудок к смене вахт; собака за стеной гавкнула один раз и замолкла. Звуки эти напоминали ему ровно то, что и должны были напоминать: он не один в кабинете и не один в городе.

Значит, не пророк.

Офицер.

Сначала он научится подписываться по-новому — не своей рукой, а рукой реципиента, штабс-капитана Волкова Дмитрия Алексеевича; потом выучит всех, кто пишет ему «Митя» и кто пишет ему «господин капитан»; потом, в течение трёх дней, выйдет на учебное поле и посмотрит на роту — не как «я знаю, как воевать в двадцатом веке», а как командир, полтора месяца отсутствовавший по горю и теперь возвращающийся, обязанный заново разобрать, кто на что годен.

Только после этого можно будет начинать копать. Пехота двадцатого века живёт в земле, а не на парадном плацу; рота, которая умеет окапываться, держать дисциплину огня, стрелять лёжа из-за укрытия и переносить огонь по заранее назначенным секторам, в апреле следующего года стоит трёх рот, не умеющих ничего из перечисленного. Это знание у него в голове — единственная его настоящая ценность, и раздавать его он не собирается раньше, чем под него ляжет результат, который можно будет потрогать сапогом в поле.

Только после этого — рапорт. Только после рапорта — Кондратенко. Только после Кондратенко — всё остальное, чего сейчас расписывать на чистом листе нельзя, ибо любой чистый лист в чужой квартире рано или поздно прочтёт чужой человек.

Он взял перо. Обмакнул его в чернильницу. Подержал над листом.

Потом написал четыре строки. Не план — заметку самому себе, такую, чтобы её можно было сжечь в печке, не оставив следа: «Сначала рота. Потом батальон. Потом штаб дивизии. Потом — он». «Он» — без имени; сам поймёт, о ком это.

Лист он подержал над лампой; огонёк прошёл по краю один раз, второй, третий; бумага почернела, скрутилась, рассыпалась серым; пепел Волков смёл ладонью в жестяную коробочку из-под чая, ту самую, в которой лежали реципиентовы пятнадцать рублей.

«На декабрь — отложено». Он закрыл крышку.

За окном, за тонкой переборкой между его комнатой и комнатой Семёна, за стеной офицерского дома, за пятью улочками Старого города, за рейдом, где спала Тихоокеанская эскадра, за двумя сопками, за двумя стрелковыми полками и двумя крепостными батареями, за всеми штабами от 25-го стрелкового до Квантунского укреплённого района, — Порт-Артур спал спокойно, как спят города в последний свой ясный сентябрь перед тем, как им объявят войну.

План у Волкова был длинный, подробный, отчаянный.

Третьего не дано.

Глава 2

ШТАБС-КАПИТАН ВОЛКОВ

Записка лежала на столе со вчерашнего вечера и за ночь не стала ни короче, ни вежливее: «Штабс-капитану Волкову. Прибыть к 8 часам утра 13 сентября к плацу 1-го батальона. Кап. Гусев». Один лист, серая бумага, неровный почерк, никакого «прошу», никакого «благоволите», только должность, фамилия и то неподписанное раздражение, какое в любом полку узнаётся раньше слов и хуже слов.