Заклинатель - Эванс Николас - Страница 28

Энни не понимала, почему судьба свихнувшегося, запертого в грязном стойле коня вдруг странным образом так сильно повлияла на состояние духа дочери. В этом не было логики. Энни безоговорочно приняла решение Грейс не ездить более верхом, она и сама не хотела, чтобы дочь когда-нибудь села вновь на коня. И когда Гарри Логан и Лиз твердили ей снова и снова, что гуманнее было бы усыпить Пилигрима, что его жизнь теперь никому, в том числе и ему самому, не в радость, она соглашалась с ними. Но почему тогда упорно отвечала «нет»? И почему сейчас, когда надо срочно анализировать, почему не растет спрос на журнал, она вместо этого вот уже два дня читает байки про каких-то колдунов, нашептывавших в уши лошадям неведомые заклинания? Да потому что дура, вот почему.

Когда Энни вернулась в офис, там уже никого не было. Она уселась за свой стол, и Энтони принес ей список первоочередных дел, напомнив об одном официальном завтраке, который она так надеялась избежать. Потом помощник попрощался и ушел домой. Энни сделала пару звонков, которые, по мнению Энтони, нельзя было отложить, а потом позвонила домой.

Роберт сказал, что Грейс занимается физкультурой. Она хорошо себя чувствует, прибавил он. Он всегда так говорил. Энни предупредила, что задержится, и просила не ждать ее к ужину.

– У тебя усталый голос, – проговорил Роберт. – Тяжелый день?

– Нет. Я читала о шептарях.

– О ком? – Потом расскажу.

Энни перебирала оставленные Энтони бумаги, но мысли ее возвращались к тому, о чем она читала в библиотеке. А что, если у Джона Рэри есть праправнук, унаследовавший его дар, и он сможет испробовать его на Пилигриме? Может, поместить объявление в «Таймс»? Вдруг отыщется? Так и написать: ТРЕБУЕТСЯ ШЕПТАРЬ.

Она не заметила, как заснула, и, резко проснувшись, увидела в дверях охранника. Он делал дежурный обход помещения и извинился, что побеспокоил ее. Энни спросила у него, который час, и выяснилось, что уже больше одиннадцати.

Энни вызвала машину. Печально сгорбившись, сидела она на заднем сиденье, пока автомобиль вез ее по Сентрал-Парк-Уэст. Зеленый щипец над дверью их многоквартирного дома казался в свете фонарей совсем бесцветным.

Роберт и Грейс уже легли. Энни открыла дверь дочкиной спальни и стояла, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Искусственная нога возвышалась в углу, словно игрушечный часовой. Грейс что-то пробормотала, пошевелившись во сне. И тут вдруг Энни осенило: возможно, ее стремление сохранить жизнь Пилигриму, найти кого-то, кто излечил бы его изболевшуюся душу, вызвано не только потребностью помочь Грейс. Возможно, это нужно ей самой.

Энни осторожно поправила одеяло на дочери и, осторожно ступая, отправилась на кухню. Там лежала записка от Роберта. Звонила Лиз Хэммонд. Она вспомнила кого-то, кто мог бы им помочь.

Том Букер поднялся в шесть часов и, бреясь, слушал по телевизору местные новости. Какой-то чудак из Окленда остановил посреди моста «Золотые Ворота»[2] свой автомобиль, застрелил жену и двоих детишек, а сам потом прыгнул в воду. Движение полностью остановлено. А в восточном районе на женщину, бегавшую трусцой неподалеку от дома, – дом стоит около холмов – напал горный лев. Разыгралась кровавая трагедия.

Свет от лампочки над зеркалом придавал загорелому лицу Тома, смазанному кремом для бритья, зеленоватый оттенок. Чтобы встать под душ в тесной, плохо освещенной ванной комнате, Тому пришлось согнуться в три погибели. Такие мотели, вероятно, рассчитаны на представителей некой невиданно низкорослой расы, чьим крошечным пальцам никак не удержать мыла размером больше кредитной карточки, и еще оно почему-то должно быть тщательнейшим образом упаковано в скользкую оберточную бумагу…

Том оделся и сел на постель, надевая ботинки и поглядывая через окно на автомобильную стоянку, где в основом были припаркованы капы и грузовики, приехавшие в клинику. По его вчерашним сведениям, привезли двадцать жеребят и молодых коней до четырех лет и почти столько же взрослых лошадей. Многовато, но Том старался не отсылать назад никого из приехавших, делая это не столько ради них самих, сколько ради лошадей. Том натянул зеленую шерстяную куртку, взял шляпу и по узкому коридору вышел в вестибюль.

Молодой китаец поставил рядом с кофейным автоматом поднос с очень неаппетитными пирожками.

– Доброе утро, мистер Букер! Как поживаете?

– Спасибо, хорошо, – отозвался Том, вешая на доску ключ от номера. – А как ваши дела?

– Отлично. Возьмете пирожок?

– Нет, спасибо.

– Все готово для осмотра?

– Надеюсь. Еще увидимся.

Когда Том шел к своему пикапу, его охватил сырой и прохладный утренний воздух, но высокие облака говорили: к полудню здесь будет пекло. В его родной Монтане снег еще фута на два покрывал землю, а здесь, в Марин-Каунти, уже вовсю бушевала весна. Одно слово – Калифорния. Здесь у них все под контролем, даже погода. Ему вдруг страстно захотелось домой.

Том выехал в своем красном «Шевроле» на шоссе и развернулся. Центр по работе с лошадьми размещался милях в двух от города, в уютной долине, лежащей среди лесов. Вчера, еще до того, как обосноваться в мотеле, он подогнал сюда трейлер и выпустил Римрока – попастись на травке. Кто-то обозначил путь к долине стрелками-указателями – «Букеровская клиника для лошадей». Лучше бы этого не делать, подумал Том, тогда те, кто потупее, могли бы не объявиться.

Въехав в ворота, Том затормозил у большого манежа с увлажненным и аккуратно разровненным песком. Вокруг никого не было. Римрок находился в дальнем конце загона, но, когда Том приблизился, конь уже поджидал его у изгороди. Это был восьмилетний каурый жеребец с белой звездочкой на морде и аккуратными белыми носочками на ногах – казалось, он принарядился для игры в теннис. Том сам кормил коня, сам за ним ухаживал – он ласково погладил крутой загривок, и Римрок ткнулся влажным носом в плечо хозяина.

– Придется сегодня потрудиться, старина, – сказал Том. Обычно он брал с собой в клинику двух лошадей – чтобы им было полегче. Но кобыла Бронти должна на днях разродиться – вот он и оставил ее в Монтане. Это еще одна причина, по которой он так рвался домой.