Заклинатель - Эванс Николас - Страница 43

– Посмотри, есть ли у Пилигрима вода, хорошо? – сказала Энни. Но Грейс никак не реагировала.

– Грейс, ты меня слышишь? – спросила Энни, и тут вдруг жужжание голосов смолкло – фермеры наблюдали за ними. Энни теперь жалела, что не совладала с раздражением и отчитала дочь на глазах у незнакомых людей. Не поднимая глаз, Грейс допила кока-колу и со стуком поставила стакан на стол – в тишине этот стук показался очень громким.

– Сама посмотри, – с вызовом сказала Грейс.

Впервые мысль о самоубийстве посетила Грейс в такси, когда они возвращались домой от протезиста. Протез впивался в бедро, но она притворилась, что он совсем не мешает, и шла рядом с отцом, притворно улыбаясь, а сама обдумывала, как бы ей получше и понадежнее уничтожить себя.

Два года назад одна восьмиклассница из их школы бросилась под поезд в метро. Никто не мог понять, почему она это сделала. Грейс так же, как и все, была страшно потрясена. Но, несмотря на охвативший ее ужас, она не могла не думать о силе воли этой девочки. Ведь какое мужество надо иметь, чтобы решиться на такое – не отступить в последний момент! Грейс тогда подумала про себя, что сама она не смогла бы. А если бы и нашла в себе мужество, то мышцы откажутся ее слушаться, не позволят ей сделать отчаянный прыжок.

Теперь поступок той девочки не казался ей таким невероятным. В принципе возможность ухода из жизни все больше воспринималась ею как что-то вполне разумное. А почему бы из этой жизни не уйти, раз она у нее вконец разрушена… Понимание этого только укреплялось от отчаянных потуг близких доказать ей, что это не так. Всем сердцем желала она, чтобы в тот день и она погибла бы там, в снегу, вместе с Джудит и Гулливером. Но… прошло несколько недель после того дня, и Грейс открыла для себя с некоторым даже разочарованием, что самоубийцы из нее не получится.

Что ее особенно удерживало – так это то, что она не умела смотреть на вещи только со своей точки зрения. Она понимала, что это будет выглядеть слишком мелодраматично, слишком эффектно. Это отдавало некоторым экстремизмом – больше в духе матери. Грейс, конечно, не приходило в голову, что, возможно, в ней говорит кровь Маклинов – эти чертовы гены нескольких поколений юристов требовали, чтобы она объективно оценивала такой способ расквитаться с жизнью. Да, это не приходило ей в голову, ибо в семье всегда было принято винить во всем черную овцу. Черной овцой была Энни.

Грейс любила мать и одновременно ею возмущалась, причем часто эти чувства владели ею поровну. Ну почему, например, мама так уверена в себе, и… почему всегда оказывается так очевидно права? И главное – почему она так хорошо ее знает? Энни действительно знала заранее, как дочь отнесется к той или иной вещи, что она любит, а что – нет, какое у нее будет мнение по какому-либо поводу. Может, все матери нутром чувствуют дочерей? Иногда Грейс было приятно, что есть человек, который так хорошо понимает ее. Однако чаще, особенно в последнее время, Грейс воспринимала это как посягательство на ее личную жизнь.

И вот теперь у Грейс появилась возможность отомстить за все материнские просчеты. Ледяное молчание стало оружием, которое работало. Она видела, как мать нервничает, и очень этому радовалась. Выступая в роли домашнего тирана, Энни никогда не чувствовала вины или даже легкого сомнения. А вот теперь Грейс видела, что мать переживает и то, и другое. Это было как бы молчаливым признанием того, что тащить Грейс с собой в эту безумную поездку было преступно. Грейс смотрела на мать с заднего сиденья «Лариата»: она напоминала ей азартного игрока, поставившего – в отчаянной попытке выиграть – на карту самое жизнь.

…Они продвигались на запад, а достигнув Миссури, повернули на север – вдоль правого берега широкой темноводной реки. Потом пересекли границу Южной Дакоты в районе Су-Сити и снова взяли курс на запад, выбрав дорогу, ведущую прямо в Монтану. Проехав по северной части заповедника Бедлендс, они увидели прямо перед собой горы Блек-Хиллс, окрашенные пурпурным цветом заходящего солнца. В полном молчании миновали они горы, и неизбывная печаль, сковавшая их души, казалось, стала еще горше, впитав в себя множество людских бед, память о которых жила в этом суровом пустынном месте.

Ни у Лиз, ни у Гарри не было тут знакомых, и поэтому Энни заблаговременно заказала комнату в небольшой гостинице рядом с Маунт-Рашмор. Энни никогда не видела возведенный здесь памятник и давно собиралась как-нибудь приехать сюда с Грейс. Но теперь, подъехав в полной темноте к гостинице и выходя из автомобиля под дождем, Энни уже ничего не хотела и радовалась хотя бы тому, что ей не придется вести светскую беседу с хозяевами, которых никогда больше не увидит.

Все комнаты в гостинице носили имя какого-нибудь президента. Им достался номер Авраама Линкольна, на каждой стене были всем известные портреты со знаменитой бородой, а над телевизором висел в рамке отрывок из его геттисбергской речи, частично загороженный программкой с перечислением фильмов для взрослых. В номере стояли две широкие, сдвинутые вместе кровати, и Грейс тут же рухнула на ту, что была дальше от двери. Энни же снова вышла под дождь взглянуть, как там Пилигрим.

Конь, похоже, привык к путешествию. Заключенный в узкое стойло трейлера, он уже не бросался на Энни, когда та вступала в отгороженный закуток, а прижимался к стене и напряженно следил за ней из темноты. Бросая ему свежую охапку сена или заменяя ведра с едой и питьем, она всегда чувствовала на себе его взгляд. Он ни к чему не притрагивался, пока за ней не закрывалась дверь. Энни всем своим существом чувствовала исходящую от него угрозу, и эта открытая враждебность так пугала ее, что потом у нее еще долго колотилось сердце.

Когда Энни вернулась в номер, Грейс уже разделась и лежала в кровати спиной к стене – спит она или только притворяется, сказать было трудно.

– Грейс? – тихо позвала Энни. – Ты разве не будешь есть?

Никакой реакции. Энни хотела спуститься в ресторан одна, но у нее не было сил. Она долго сидела в горячей воде, надеясь, что ванна успокоит ее. Но сомнения все больше опутывали ее разум. Казалось, она впитывает их с паром, заполнившим ванную комнату. О чем она только думает, таща за собой с безумным энтузиазмом первых пионеров два измученных, искалеченных существа? Молчание Грейс и безжалостные, холодные просторы этой земли – все это заставило Энни вдруг почувствовать себя бесконечно одинокой. Чтобы прогнать эти мысли, она скорчилась и положила ладони меж бедер. Лаская себя, она стремилась вызвать хоть какой-то отзвук в своем безжизненном теле. Наконец лоно ее пронзила сладостная судорога, и она забылась.