Заклинатель - Эванс Николас - Страница 74

– Слышал, у Энни нелады с Гейтсом.

– Прости, не понял.

Фредди театральным жестом приложил руку ко рту, на лице появилось выражение напроказившего школьника.

– Ох… Может, это секрет.

– Нет, Фредди, просто ты осведомленнее меня.

– Мне вот тут сорока на хвосте принесла, что Кроуфорд Гейтс снова вышел на тропу войны. Может, все это пустой треп?

– Что ты имеешь в виду?

– Сам знаешь, как это бывает – обычная охота за скальпами. Говорят, он здорово цепляется к Энни – вот и все.

– Первый раз слышу…

– Не бери в голову. Пустые сплетни.

Фредди удовлетворенно улыбнулся, как человек, успешно справившийся с ответственным заданием, и сказал, что пойдет поскандалит из-за задержки самолета.

Вернувшись в зал ожидания, Роберт, потягивая из банки пиво, стал просматривать номер «Экономиста». Слова Фредди не шли у него из головы. На самом деле он совсем не в первый раз слышал о придирках шефа Энни. За последнюю неделю ему уже дважды говорили нечто подобное.

В прошлый вторник он был на приеме, который устроил один из самых уважаемых клиентов фирмы. Вообще-то Роберт не любил всех этих сборищ, но сейчас, когда Энни и Грейс отсутствовали, он даже ждал этого вечера. Прием проходил в роскошных залах офиса – неподалеку от Рокфеллеровского центра, икры подали целые горы, с них можно было запросто съезжать на лыжах.

Трудно сказать, как теперь называется столь представительное собрание юристов (названия часто меняются – и, как правило, становятся все более уничижительными), но это было именно такое сборище. Был там и Дон Фарлоу. Они встречались до этого только раз, но Роберт хорошо запомнил этого человека – очень симпатичный. Роберт знал, что Энни он тоже нравится и что она ценит его.

Фарлоу тепло приветствовал его, и Роберту было приятно, что его собеседник разделял с ним не только вполне объяснимый жадный интерес к икре, но и слегка презрительное отношение к тем, кто ее выставил на столы. Роберт рассказал Фарлоу, как развивается тяжба вокруг произошедшего с Грейс несчастного случая – все так запутанно, что конца пока не видно. Фарлоу спросил, как поживает Энни и как вообще обстоят дела на Западе.

– Энни – классный журналист, – сказал Фарлоу. – Высший пилотаж. И что самое удивительное – этот сукин сын Кроуфорд знает это.

Роберт поинтересовался, а в чем, собственно, дело. На лице Фарлоу тут же отразились удивление и легкое смущение. Он тут же заговорил о другом, добавив только, что Роберту следовало бы уговорить Энни поскорее вернуться. Придя домой, Роберт сразу же ей позвонил. Но Энни не придала новости никакого значения.

– Вы там все просто с ума посходили, – сказала жена. Гейтс очень докучал ей последнее время, но такое с ним и раньше бывало. – Старый осел знает, что я ему нужна больше, чем он мне.

Роберт не стал с ней спорить, хотя понимал, что этой бравадой Энни старается успокоить скорее себя, чем его. Но если уж и Фредди Кейн знал об этом, значит, в курсе почти весь Нью-Йорк. Или вот-вот будет. И хотя Роберт был далек от журналистики, он много чего успел насмотреться в этом мирке и знал, что сплетни там не менее важны, чем то, что есть на самом деле…

Хэнк и Дарлин обычно устраивали праздник с танцами на Четвертое июля. Но в этом году Хэнку в конце июня предстояла операция на варикозных венах; хромать, когда другие пляшут, ему не улыбалось, и потому праздник решили перенести на месяц вперед и приурочить ко Дню Поминовения.

Кое-какой риск здесь, конечно, был. Несколько лет назад как раз в эти дни выпало не меньше двух футов снегу. Да и кое-кто из приглашенных считал, что день, отведенный для поминовения павших за родину, не очень-то подходит для веселья, песен и танцев. Хэнк на это отвечал: когда люди женаты так давно, как они с Дарлин, можно поскучать и в День независимости. Ну а что касается Дня Поминовения… Хэнк твердил, что те из его друзей, кто погиб во Вьетнаме, любили повеселиться, так какого черта корчить из себя святош.

Но как назло в назначенный день полил дождь.

Ливень смыл все брезентовые навесы и с шипением залил гамбургеры, ребрышки и бифштексы, жарившиеся на свежем воздухе; в довершение всех бед случилось короткое замыкание, и все цветные гирлянды, украшавшие двор, тут же погасли. Однако никто особенно не переживал. Все перебрались в большую конюшню. Хэнку подарили футболку, на которой большими черными буквами было написано: Я ЖЕ ВАМ ГОВОРИЛ! – и он ее тут же радостно напялил на себя.

Том приехал позже всех: ветеринар уехал из «Двойняшек» только после шести, сделав молодой кобыле еще один укол, – по его мнению, последний.

Когда остальные обитатели ранчо уже отбывали к Хэнку, у Тома и ветеринара было еще полно дел. Через открытую дверь конюшни он видел, как дети забираются в «Лариат», где уже сидели Энни и Грейс. Энни приветливо махнула ему рукой, спрашивая, едет ли он с ними. Чуть позже, ответил Том, с удовольствием отметив, что на Энни – то самое платье, в котором она была на обеде.

О том, что произошло тем вечером, ни Энни, ни Грейс не проронили ни слова. В воскресенье Том, поднявшийся до рассвета, увидел, что шторы в комнате Энни не задернуты и свет продолжает гореть. Ему страшно хотелось убедиться, что в речном домике все в порядке, но он боялся показаться назойливым. Когда он, осмотрев лошадей, пришел завтракать, Дайана сказала, что звонила Энни и попросила разрешения поехать вместе с ними в церковь. – Наверное, хочет тиснуть статейку о нашем приходе в свой журнал, – предположила Дайана.

– Ты несправедлива, – заметил Том, – и вообще тебе пора от нее отцепиться.

Дайана надулась и до вечера с ним не разговаривала.

В церковь отправились на двух машинах. Том сразу понял, что между Энни и Грейс что-то произошло. Настало явное перемирие. Теперь, когда Энни говорила, Грейс смотрела ей прямо в глаза, а выйдя из машины, мать и дочь направились к церкви рука об руку.

Им не удалось устроиться всем рядом, и Энни и Грейс сели впереди – прямо на них из окна падал столб света с пляшущими пылинками. Прихожане – и женщины, и мужчины – с интересом разглядывали новеньких. Том и сам постоянно поглядывал на затылок Энни.