Заклинатель - Эванс Николас - Страница 8

Дон Фарлоу сидел за столом, читая контракт, а Энни стояла рядом, заглядывая ему через плечо. Юрист не отвечал, только приподнял рыжеватую бровь.

– Удастся, – нетерпеливо сказала Энни. – Я уверена в этом.

– Думаю – да, – согласился наконец Фарлоу.

– Знай наших! – Энни победно вскинула руку и отошла от стола, чтобы налить себе еще чашечку кофе.

Они сидели здесь уже полчаса. Энни поймала такси, но попала в пробку и последние два квартала шла пешком. Нью-йоркские шоферы боролись со снегом единственным известным им способом – яростно гудели и крыли друг друга крепкими словами. Фарлоу уже ждал ее, между делом готовя кофе. Энни нравилась эта его манера – всюду устраиваться как дома.

– Он, естественно, будет все отрицать, – сказал Фарлоу.

– Но это его точные слова. И у нас полно доказательств. Ему не отвертеться.

Энни уселась с кофе за свой стол – большое и асимметричное творение из вяза и ореха, подарок английского друга – тот сделал его, когда Энни, удивив всех, оставила журналистику и начала издательскую карьеру. Стол перекочевал вслед за ней с прежнего места работы и обосновался здесь, вызвав нескрываемое раздражение профессионального дизайнера, приглашенного за большие деньги переделать кабинет бывшего редактора согласно вкусу Энни. Дизайнер, считавший, что стол разрушает весь его гениальный замысел, в отместку устроил в комнате нечто невообразимое. Эту какофонию форм и цветов он совершенно серьезно величал эклектическим деконструктивизмом.

Однако здесь хорошо смотрелись абстрактные рисунки трехлетней Грейс – сначала девочка этим очень гордилась, но с годами стала смущаться. Рисунки висели на стенах среди разных наградных листов и фотографий улыбающейся Энни с разными литературными знаменитостями. Портреты близких – Грейс, Роберта и отца – располагались так, чтобы их могла видеть только Энни, – на ее письменном столе.

Сейчас Энни смотрела поверх этих фотографий на юриста. Непривычно видеть на Фарлоу не его обычный строгий костюм, а старую куртку и кроссовки. Она представляла его на отдыхе более элегантным, в стиле «Братьев Брукс»: слаксы, мокасины и тонкий вязаный свитер. Фарлоу улыбнулся ей.

– Ну так что же? Хочешь судиться?

– Конечно, хочу, – она засмеялась. – В контракте он обязуется не вступать в переговоры с прессой. И к тому же он обвиняет меня в том, что я искажаю факты.

– Учти, во время процесса он не раз повторит свою историю – и огласка будет много больше.

Энни нахмурилась:

– Дон, не надо на меня давить. Фенимор Фиске – подлый, гнусный, бездарный старый осел.

Фарлоу улыбнулся и поднял руки, сдаваясь.

– Не темни, Энни, скажи, чего ты добиваешься?

– Пока он здесь работал, от него не было никакого проку – одни неприятности; и теперь, когда он наконец убрался, продолжается та же история. Я хочу всыпать горяченьких по его морщинистой жопе.

– Это что, у вас так в Англии говорят?

– Нет. Мы говорим – задать жару его дряхлой заднице.

– Ладно. Здесь командуешь ты.

– И тебе лучше об этом не забывать.

На столе у Энни зазвонил один из телефонов. Она сняла трубку.

Это был Роберт. Спокойным, бесстрастным голосом он сообщил, что с Грейс произошел несчастный случай. Ее отправили в олбанскую больницу, сейчас она в реанимации. Пока без сознания. Энни нужно доехать на поезде до Олбани – там он ее встретит.

Они познакомились летом шестьдесят восьмого, когда Энни было всего восемнадцать лет. По окончании школы Энни не поехала сразу в Оксфорд, куда была принята, а, взяв академический отпуск, заключила контракт с организацией «Добровольческая помощь за границей», окончив предварительно двухнедельные курсы, где их натаскивали, как преподавать африканцам английский, как избежать заражения малярией и как пресекать приставания любвеобильных аборигенов (твердо сказать «нет», имея в виду именно это).

Вооруженная этими бесценными знаниями, Энни полетела в Западную Африку, а точнее, в Сенегал, и после недолгого пребывания в Дакаре отправилась в грязном открытом автобусе, до отказа набитом людьми, цаплями и козами, в городок, расположенный в пятистах милях к югу от столицы, – он должен был стать ей домом на год. К вечеру второго дня они добрались наконец до берегов большой реки.

В горячем и влажном вечернем воздухе стоял неумолчный звон насекомых: на другом берегу мерцали огоньки города. Парома до утра не предвиделось, поэтому шофера и пассажиров, с которыми она успела подружиться, беспокоило, где она проведет ночь. Гостиницы поблизости не было, и хотя местным тоже негде было приткнуться – разве что переночевать на голой земле, – их это мало беспокоило. Однако они понимали, что молодой англичанке такой ночлег вряд ли подойдет.

Они сказали ей, что поблизости живет «тубаб», – он бы, наверное, мог приютить ее. Энни, не имевшая ни малейшего представления о том, кто такой «тубаб», вдруг обнаружила, что ее ведут через джунгли к маленькому грязному домику, окруженному баобабами и папайями. Местные жители не позволили ей даже нести вещи. Отворивший дверь «тубаб» – это потом она узнала, что так африканцы называют белых мужчин, – и был Роберт.

Он уже целый год в качестве посланника от «Корпуса мира» учил местных жителей английскому и строил колодцы. Ему было двадцать четыре, он окончил Гарвард и показался Энни самым умным из всех ее знакомых. В тот вечер он приготовил ей необычайно вкусный ужин – сдобренную разными специями рыбу с рисом, они ели ее, запивая местным холодным пивом, а потом разговаривали при свечах до трех часов. Роберт был родом из Коннектикута и готовился стать юристом. Это у него в генах, сообщил он, лукаво поблескивая глазами за стеклами очков в позолоченной оправе. Испокон веку у них в семье все были юристами. Это, видно, проклятье, лежащее на роде Маклинов.

И, как бы отдавая дань профессиональной склонности, устроил Энни нечто вроде перекрестного допроса, расспрашивая о ее жизни и стараясь, чтобы девушка посмотрела на себя свежим взглядом, оценивая себя как бы со стороны. Энни рассказала, что отец ее был дипломатом и что первые десять лет ее жизни они кочевали за ним из страны в страну. Она и ее младший брат родились в Египте, потом семья переехала в Малайю, затем – на Ямайку. Там отец внезапно умер от обширного инфаркта. Энни совсем недавно научилась говорить об этом так, чтобы разговор тут же не обрывался и собеседники не начинали разглядывать кончики ботинок. После смерти отца мать вернулась с детьми в Англию, быстренько снова вышла замуж, а их с братом раскидала по частным школам. Хотя Энни мельком коснулась этого периода своей жизни, Роберт почувствовал, что тут – незаживающая рана.