Гвиневера: Королева Летних Звезд - Вулли Персия - Страница 96

Я улыбнулась сама себе: я так легко узнала Мордреда среди толпы, как будто была его настоящей матерью. Его страстное желание научиться обращаться с мечом было так же естественно для него, как и для его отца. Сердечная боль не отпускала, у меня стало медленно, но уверенно расти ощущение, что я поступила правильно.

У Мордреда оказалась прирожденная способность к верховой езде. К тому времени, когда пчелы начали собирать нектар с цветов липы, он был уже достаточно опытен, чтобы выезжать на дальние прогулки. Мальчик был необыкновенно впечатлителен. Он любил наблюдать, как высоко и свободно парят над землей орлы, потому что они напоминали ему об Оркнеях, а когда я взяла его с собой в Стоунхендж на праздник друидов, отмечавших летнее солнцестояние, он вызвал у него такой же суеверный ужас, как тот, который испытал Гавейн много лет назад, когда увидел Стоячие Камни в Каслригге.

Он радовался подъемам и спускам по холмам, особенно когда мы галопом мчались в высокой траве и нам в лицо свистел ветер, но темные, непролазные лесные чащи пробуждали в нем страх.

– Дома у нас нет лесов, – сказал он однажды, хмуро глядя на деревья, окружавшие нас – Все Оркнеи открыты и свободно продуваются ветром.

– Они совсем безлесые? – спросила я, пытаясь представить это место.

– Не совсем, там много полей и несколько рощ, деревья в которых искривлены от морских ветров. Но нет ничего такого мрачного и страшного, как ваши леса. Иногда мне снится, что моя мать пропала в таком лесу, – прошептал он, тревожно оглядываясь по сторонам. Его плечи вздрогнули. Потом он с усилием поднял голову и сказал уже более спокойно: – Я не думаю, что верховный король любит меня. Наверное, мне лучше вернуться домой.

– Именно сейчас король очень занят, – запротестовала я. – Может быть, осенью мы уговорим его побольше бывать с нами. – Ой, гляди… – Я указала в небо, поблагодарив провидение за своевременное появление орла. – Давай посмотрим, сумеем ли мы определить, где его гнездо. – Мордред повеселел, и к моменту возвращения в Камелот его страхи исчезли.

Я, конечно, не могла воскресить его мать, но страх перед верховным королем должен исчезнуть. Вечером я заговорила об этом с Артуром.

– Я знаю, тебе не хочется иметь с ним ничего общего, но если бы ты только дал ему возможность поближе познакомиться с тобой, ты бы понял, что он очень милый мальчик. И главное, очень хочет быть полезным, – закончила я.

Мы находились в том спокойном состоянии, которое наступает после занятий любовью. Я гладила волосы на груди мужа, отмечая отдельные седые волоски, уже появившиеся то тут, то там.

Артур вздохнул и, опершись на один локоть, смотрел на меня сверху вниз.

– Значит, ты и в самом деле собираешься впустить его в нашу жизнь? – спросил он.

– Но ведь это ты дал ему жизнь, разве это можно забывать? – ласково ответила я. – Кроме того, в нем так много твоего. Я не предлагаю, чтобы ты признал его перед всем миром, просто предоставь ему возможность, которую ты дал бы любому мальчишке, приехавшему служить тебе.

– Он знает?.. – Артур и не пытался закончить фразу.

– Не уверена. Думаю, твоя холодность огорчает его. – Я приложила руку к щеке Артура. – Он всю вторую половину дня проводит на плацу, привыкает обращаться с мечом, изучает движения воинов и бегает за Бедивером в надежде, что сможет чем-то помочь. Но, если ты поощришь его хоть немного, это будет совсем другое дело.

Муж отвел взгляд от моего лица и смотрел в какую-то далекую, невидимую для меня точку, потом медленно кивнул.

– Я слышу, Гвен… и попытаюсь, – обещал он.

Я не ожидала, что это произойдет так быстро, и тихо улыбнулась, довольная тем, что он понял, как в нем нуждается ребенок.

С этого дня у нас установился негласный распорядок дня.

С утра с Мордредом была я – учила его обращаться с лошадьми, занималась с ним историей, рассказывала об искусстве дипломатии, а с полудня он присоединялся к мальчикам, занимающимся на плацу, куда иногда заходил верховный король посмотреть, как проходят уроки. Артур не говорил и не делал чего-то особенного, но он больше не избегал мальчика, и это было уже начало.

Девушка из Карбонека, узнав, что Ланс в этом году не вернется ко двору, собрала свои вещи и выехала домой, по-прежнему лепеча, что в один прекрасный день он поймет, что именно она предназначена ему судьбой. К тому времени я была более чем счастлива избавиться от нее и от ее пронырливой служанки.

В середине лета Фрида родила близнецов, здоровых и крепких, как и их мать. Мы дразнили главного псаря, что теперь у него есть свой собственный выводок, а он был так взволнован, что на секунду я подумала, что он собирается назвать младенцев Цезарь и Кабаль.

Частенько приезжал погостить Гвин из Нида и привозил с собой своего брата Идера. Вместе с Артуром они изучали родословные лошадей, отмечая появление новых жеребят и посылая годовалых лошадей в Ллэнтвит, где Иллтуд приучал их к поводьям и тренировал.

За стенами нашей крепости поселение Южный Кадбери продолжало расширяться, и бродячие торговцы и купцы постоянно останавливались там. Я старалась не только не спрашивать о Лансе, но и не думать о нем, но каждый гость приносил новые известия о его приключениях. Его благородство и храбрость сделали его имя известным всюду, где он бывал, и скоро люди стали почитать его как своего любимого героя.

– Сэр Ланселот победил разбойника, захватившего купеческий обоз и требовавшего выкуп, – рассказывал один.

– Спас девушку, чей дядя пытался отнять ее земли после смерти ее отца, – говорил другой.

Жил некоторое время отшельником в Бретонских горах, – объявил какой-то монах. – Очень набожный человек, этот бретонец.

Я молча кивала, вспоминая нашу поездку в пещеру к отшельнику, когда Элейна упрекала его в излишней набожности.

К осени, когда кончили убирать хлеб и дни стали прохладными, вернулся с севера Гавейн. Он прошел прямо к Артуру, а потом разыскал меня в саду, где я плела венок из колосков последней скирды с наших полей. Отложив древний символ плодородия в сторону, я встала и по-родственному обняла его, а потом отступила назад и оглядела сверху донизу.

Принц оркнейский, был невероятно худ, но непривычно спокоен. Его движения были не такими резкими, как раньше, и даже голос его стал мягче.

– Наша семья благодарит тебя за заботу о Мордреде. Надеюсь, он не причиняет беспокойства.

Я совсем забыла, что все кругом считают Мордреда членом семьи Гавейна, а не нашим сыном. Гавейн сел на скамью напротив меня и, сложив вместе концы пальцев, задумчиво их разглядывал.

– Мальчик знает, что случилось с его матерью?

Я медленно покачала головой.

– Если и знает, то никогда не говорит об этом. А Бедивер постарался, чтобы никто под страхом наказания не упоминал ее имени.

– Ну, пусть так и будет. Я придумаю, как ответить на его вопросы, когда он подрастет. – Гавейн вздохнул. – Такое долгое было лето. Когда-то надо остановиться и оглянуться. Наверное, уже прошли денечки, когда мы ни о чем не задумывались. Молодым хорошо – они жаждут умереть со славой, чтобы вечно жить в песнях. Но когда тебе уже за тридцать, когда твоя реакция уже запаздывает на какую-то долю секунды, хотя кроме тебя этого еще никто не понимает, значит, тебе нужно призывать на помощь опыт, а не рассчитывать только на храбрость.

Я молча смотрела на него, поражаясь тому, что самый буйный рыцарь Круглого Стола становится философом.

Он рассеянно поглаживал свою бороду и, хмурясь, заговорил, с трудом подбирая нужные слова.

– Я вот думаю, может быть, жизнь так устроена, что честность, как и опыт воина, приходит, чтобы придать тебе силы там, где когда-то тебя вел инстинкт. Инстинкт заставил Агравейна вытащить свой меч, инстинкт заставил меня овладеть Эттардой – и посмотри, что из этого вышло! Ты знаешь, – добавил он серьезно, – я посчитал нужным заехать по дороге сюда к Пеллеасу и извиниться. Он, по крайней мере, выслушал меня, а не прогнал с глаз долой. Но этого товарища я потерял навсегда, потому что предал доверие друга. – Я улыбнулась и положила руку на рукав рыцаря. Прежняя лукавая ухмылка появилась на его лице. – Это не значит, конечно, что я прославлюсь благородством, за которое сейчас воспевают Ланселота везде, где бы ты ни появился. – Гавейн фыркнул с насмешкой и завистью. – Ну ладно, бретонец это заслуживает – равных ему в сражении я не видел. Настало время начать думать прежде, чем лезть в драку или в постель. – Он опять разглядывал свои руки, а голос его стал еще тише. – Я много думал о женщинах… о матери, Рагнелле и некоторых других, с которыми был знаком. Как много обид я им причинял, даже не задумываясь, но сейчас мне хотелось бы, чтобы этого не было… во всяком случае, в будущем я буду стараться не поступать так.