Гонки на выживание - Норман Хилари - Страница 87

Она вернулась в «Харпер и Стоун» в середине мая, на целый месяц раньше, чем рекомендовали врачи. Ей всего шестьдесят девять лет, заявила Фанни Даниэлю, испепеляя его яростным взглядом, когда он попытался робко возразить, и она больше ни секунды не потерпит, чтобы с ней обращались как со старухой.

– Если хочешь меня убить, – сказала она, – ты действуешь в правильном направлении.

Он сдался.

– Я только прошу тебя быть благоразумной. Не бросайся в работу с места в карьер.

Ему бы следовало знать, что Фанни Харпер органически не способна на благоразумие и умеренность. Через неделю после возвращения на работу у нее случился второй, гораздо более обширный инфаркт прямо в конторе. Даниэль сидел рядом с ней в машине «Скорой помощи» и держал ее за руку на протяжении всего пути в больницу «Гора Синай», но она так и не пришла в сознание. По прибытии врачи констатировали смерть.

На похоронах, когда гроб опустили в могилу, Даниэль отвернулся, не в силах смотреть, как Фанни уходит в землю, и удивленно замер. Примерно в двадцати ярдах от собравшихся проводить Фанни в последний путь остановился черный лимузин с тонированными стеклами. Двое мужчин в шоферской униформе вылезли с переднего сиденья. Один из них открыл багажник, извлек оттуда складное инвалидное кресло, разложил его и подкатил к задней дверце. Второй открыл дверцу, согнулся в три погибели и вытащил на руках женщину. Медленно и осторожно он усадил ее в кресло, аккуратно уложил ее руки на коленях и отошел в сторону.

Даниэль не мог оторвать от нее взгляда.

Она была похожа на паучка – высохшая, хрупкая, вся в черном. Кружевная вуаль почти полностью скрывала ее лицо, руки выше локтя были затянуты в длинные замшевые перчатки, ноги в толстых, лишенных элегантности черных чулках и туфлях без каблуков покоились на подножке инвалидного кресла.

Он узнал ее мгновенно.

Андреас тихонько толкнул его локтем в бок, и Даниэль вновь повернулся к раскрытой могиле, наклонился и поднял горсть влажной, сладко пахнущей земли. Он медленно выпрямился, разжал кулак, и комья с глухим стуком упали на сверкающую крышку гроба Фанни. Потом он медленным, решительным шагом направился к Натали Брессон Шихлер и остановился в нескольких шагах от ее кресла.

Немногие смогли бы узнать ее сейчас. Нижняя часть лица, едва видневшаяся из-под вуали, казалась серой и сморщенной. Она сидела, прямая и неподвижная, как восковая кукла, прислоненная к мягкой спинке кресла.

Даниэль почувствовал руку Андреаса у себя на плече и стряхнул ее.

– Я в порядке, – сказал он.

Он смотрел на живой труп, и что-то похожее на жалость всколыхнулось в его душе. Он различал ее глаза сквозь вуаль. Они потеряли свою лисью остроту, в них больше не было злобы. Веки у нее обвисли и закрывались сами собой, она даже не могла поднять на него взгляд. Она смотрела мимо него, мимо Андреаса, на могилу Фанни. Две крупных слезы медленно покатились по ее впалым щекам и упали на парализованные руки.

ЧАСТЬ VI

50

Глядя на себя в зеркало на двери своей спальни, Бобби жалела, что у нее нет никаких особых талантов. По крайней мере, таких талантов, каких от нее ждали учителя и ее мать.

Мадам Морье, учительница рисования в ее школе в Трувиле, была горько разочарована, обнаружив, что у нее нет способностей к изобразительному искусству. Поначалу учительница из провинциальной школы, которой доверили воспитание дочери прославленной художницы, чувствовала себя взволнованной и польщенной. Она предавалась мечтам о том, как она разовьет скрытые таланты юной Роберты, когда та пойдет в местную школу. Увы, ее мечтам не суждено было сбыться. Чуть ли не каждый день Роберта Алессандро приходила в школу с ободранными и исцарапанными от лазания по деревьям и игр на спортплощадке руками! Ее длинным и сильным пальцами не хватало чуткости, грифель ломался в них и безбожно пачкал не только лист бумаги, но и ее лицо и руки.

Бобби, бесспорно, была неглупа, поэтому, когда мадам Морье рассталась с надеждой, другие преподавательницы вступили в бой, стараясь выявить, чем дочь такой матери несомненно одарена от природы. В конце концов, рассуждала мадемуазель Дели, школьная директриса, Али Алессандро была не только знаменитой художницей, но и преуспевающей деловой женщиной, сумевшей заработать миллионы. Никто из учителей ни разу всерьез не задумался об отце Бобби. Автогонщик, одержимый безумной манией скорости и опасности, вряд ли мог что-то предложить своей дочери.

К 1982 году мадемуазель Дели и ее коллеги отказались от всех своих попыток. Бобби была «твердой четверочницей», она никогда не опозорила бы школу, но и прославить ее не смогла бы. Хорошо еще, вздыхали они в учительской над традиционной чашкой кофе с молоком во время большой перемены, что она перестала лазать по деревьям, как обезьянка, и наконец поняла, что с мальчиками можно не только драться.

Бобби снова взглянула на себя в зеркало. Может, ей и не хватало интеллекта или творческих талантов, но местных мальчишек это, похоже, ничуть не смущало. Их вполне устраивали простой здравый смысл и сообразительность, а кроме того, – Бобби улыбнулась, пробуя закрутить свои густые, блестящие волосы в замысловатую прическу и прикидывая, не пора ли ей, несмотря на прекрасный естественный цвет лица, начать пользоваться тональным кремом, – они находили ее привлекательной. Особенно, – она слегка покраснела, вспомнив о нем и заметив, как ее переменчивые глаза начинают светиться зеленым светом, – Люсьен Жоффрей, сын владельца конной фермы в окрестностях Довиля. Последние семь недель он уделял ей все свое внимание.

Бобби взглянула на часы и подскочила на месте. Люсьен заедет за ней меньше чем через час, а она еще даже ванны не приняла. Она бросилась в ванную, отвернула краны на полную мощность и вылила в воду мерный колпачок ароматического масла. Душистый пар наполнил комнату. На мгновение Бобби прислонилась к мраморной стене – у нее закружилась голова от чего-то, внезапно нахлынувшего… наверное, это называлось желанием.

До недавних пор, до встречи с Люсьеном, вдруг поняла Бобби, ее основной инстинкт спал – не то что у других девчонок ее возраста. Но этот красивый восемнадцатилетний юноша с аристократическими манерами и ртом искусителя заставил ее очнуться. Когда Люсьен впервые поцеловал ее, Бобби отпрянула, удивленная и слегка встревоженная, но он обхватил ладонью ее затылок и тихонько, но властно притянул обратно к себе. Ей показалось, что он нашел глубоко спрятанный переключатель глубоко у нее внутри, ловко включил его и вызвал искру, с тех пор ярко вспыхивающую всякий раз, когда она всего лишь думала о нем.

Бульканье в ванне напомнило ей о том, что вода вот-вот хлынет через край. Бобби торопливо завернула краны, сняла длинную футболку, которую предпочитала любой другой домашней одежде, заколола волосы на макушке и залезла в ванну. Намылив натуральную губку мылом «Шанель», она принялась растирать ею тело, стараясь не замочить волосы, вымытые только этим утром. Потом она встала в ванне, намылила между ног, и опять ее пронзил электрический разряд желания. Она быстро нырнула обратно в воду, напрягая всю свою волю, чтобы удержаться от искушения задержаться и заняться исследованиями. Она не должна опаздывать: Бобби не уважала людей, которые нарочно заставляли других ждать. Кроме того, сам Люсьен как-то раз сказал ей, что это глупые игры и ему нравится, что она в них не играет.

Вытираясь большим махровым полотенцем, Бобби пожалела, что не может надеть в этот вечер что-нибудь мягкое и женственное, но Люсьен собирался отвезти ее на картинг неподалеку от Гавра. Было бы нелепо появиться на спортивных состязаниях в чем-нибудь кроме джинсов. Зато никакие обстоятельства не могли ей помешать надеть что-нибудь сногсшибательное сверху, и она быстро перебрала в уме весь свой гардероб. Изумрудно-зеленую шелковую блузку, купленную матерью в Довиле? Нет. Она, может, и подходит по цвету к глазам, но с синими джинсами будет смотреться ужасно. Бобби остановила свой выбор на блузке алого шелка с подходящим по цвету поясом. К такому наряду, помимо всего прочего, очень пойдут ее новые кроссовки с ярко-алыми боковинами.