Обрученная с мечтой - Скотт Тереза - Страница 48

– Бреннан, где ты, парнишка?

– Он мертв! – закричал я, устав забавляться. – А теперь я убью тебя!

Но старик, вытянув костлявую руку, показал на меня дрожащим пальцем.

– Я не страшусь смерти ты, мерзкий язычник! Можешь убить меня! Но трепещи от страха за свою черную душу, ибо она будет вечно гореть в аду за всю пролитую тобой невинную кровь!

– О чем ты толкуешь? – воскликнул я, вне себя от страха. – Что знаешь обо мне? Можешь приговорить меня к вечным мукам, если до сих пор не ведал о моем существовании?

Паника вынудила меня кричать все громче, а холод, сжимавший сердце, доводил до отчаяния.

– Христос видит все, – безжалостно продолжал святой старец. – И он простит меня, даже тебя, закоренелый во грехе преступник, если всего лишь попросишь его об этом!

– Не нуждаюсь я в людском прощении! – вскричал я. – Ни в твоем, ни этого Христа, ни в чьем!

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался Гаральд, мой помощник. С одного взгляда поняв, что происходит, он недоуменно воскликнул:

– Что гложет тебя, Ранульф? Убей старика – и покончим с этим делом!

Но что-то в моих глазах, должно быть, остановило Гаральда, потому что он снова посмотрел на меня.

– Говорю же, зарежь его и пойдем отсюда! Я уронил кинжал.

– Не могу. Убей его сам.

Гаральд засмеялся и подошел к кровати.

– Конечно, раз ты просишь, рад услужить, – пробормотал он, и уже поднял меч, чтобы отрубить голову старику, но тут я внезапно завопил:

– Nej! Не делай этого! Он мудрец и провидец, не смей убивать его!

Гаральд в недоумении обернулся.

– Ты обезумел, потерял разум! – закричал он и ринулся на меня с поднятым мечом, но я вовремя отбил удар, поранив при этом руку. Меч со звоном покатился по полу, но тут Гаральд заметил мой кинжал и, схватив его, рванулся вперед и вонзил клинок мне в глаз. Я упал: Гаральд навалился на меня и начал душить. Я пытался оторвать его руки, но не мог. И тут произошло нечто странное. Воцарилась внезапная тишина… Я вышел из собственного тела… не знаю, как получше это описать… и взлетел к потолку. Мое тело, лежавшее на полу, казалось таким жалким! Я видел, как Гаральд набросился с мечом на слепого, но чувствовал скорбь и жалость не к жертве, а к убийце. После нескольких ударов, Гаральд отскочил, посчитав, что монах мертв. Но я, в своем непонятном состоянии, знал, что это не так. И тут я ощутил, что меня словно тянут из комнаты, и с радостью последовал призыву, потому что узрел Свет, сияющий Свет любви, манивший меня. Я полетел к нему. Свет показал мне всю мою жизнь, совершенные преступления, убитых мною людей. И в душе моей родилась такая скорбь, что не описать никакими словами.

И тут Свет вопросил меня, что я собираюсь делать. Я ответил, что хочу вернуться и творить добро, любить людей, ибо я ощущал такую любовь, рожденную Светом в моем сердце, несмотря на все ужасающие вещи, которые совершил в жизни, что желал лишь одного: отдать частичку этой любви другим. Теперь я понимал, насколько правдивы слова слепого монаха – главное с жизни уметь прощать даже самых закоренелых грешников. Прощать и любить.

И тут я мгновенно очутился на земле, в своей телесной оболочке. Но Гаральд, поняв, что сотворил, вытащил кинжал из моего глаза и начал трясти меня.

– О старый друг, что я наделал? Что я наделал? – вскричал он. Рядом с ним на полу лежала сорванная со стены золотая статуя. От немилосердных толчков я пришел в себя и застонал:

– Ранульф! Ранульф! Очнись!

Я сел, зажимая рану рукой, окончательно сбитый с толку тем, что видел и узнал от Света. Печаль и отчаяние терзали меня, ибо я хотел вернуться к любви, сохранив рядом этот Свет.

Гаральд, не зная о том, что я пережил, схватил с постели простыню и попытался остановить кровь.

– Я отнесу тебя на корабль, Ранульф, – вскричал он. – Не знаю, что нашло на меня!

Но я отказался, и объяснил, что хочу остаться тут. Все мысли о золоте и богатствах были забыты. Гаральд попытался убедить меня пойти с ним, думая, что я просто разгневан его подлым нападением. Но я заверил его, что нисколько не сержусь. Гаральд замолчал и, пожав плечами, поднял золотую статую Христа, взвалил на плечи и ушел. Только тогда я ползком подобрался к слепому и перевязал как можно старательнее его раны, хотя сам почти ничего не видел и едва не терял сознание от ужасной боли, был исполнен решимости начать новую жизнь, помогая другим. Здесь, у постели слепого, в монастыре, выстроенном на скале, я понял, что обрету себя, исцелюсь и найду свою дорогу.

На рассвете я увидел, как мой корабль поднял паруса и исчез в тумане, из которого явился. Только тогда я уснул, а когда пришел в себя, увидел служителя и двух монахов в коричневых одеждах, ухаживающих за мной и слепым стариком. Они вовремя успели скрыться в погребе и тем самым избежали ужасной смерти.

Вот и все. Остается добавить, что я пробыл на этом скалистом острове два года, оправляясь от раны и изучая заветы Христа. Слепой старик тоже выздоровел и сделался моим наставником. Я превратился в другого человека и не искал больше золота и богатств, не хотел бездумно убивать людей, наоборот, стремился их любить и дарить доброту и сочувствие. Наконец этот уединенный монастырь стал слишком тесен для меня, и я решил уйти. И в качестве прощального дара, слепой учитель, который был воплощением доброты и понимания, спросил, не желаю ли я взять новое имя, новое имя для новой жизни. И когда я сказал, что хочу назваться Бреннаном, он кивнул и дал свое благословение идти в мир и нести людям учение Христа. Он знал, что именно я убил несчастного монаха, но никогда не упрекнул меня за это. Я сам никогда не смогу простить себе эту смерть, она камнем лежит на моей совести. И вот я здесь, перед тобой.

Тощий невзрачный коротышка пожал плечами, и Уинсом уставилась на него, потрясенная невероятной историей. Наконец, не в силах вымолвить ни слова, она коснулась его руки, медленно побрела в шатер и долго сидела там, в глубокой задумчивости.

ГЛАВА 27

На борту корабля, по пути в Исландию

Наступил вечер. Бренд подошел к шатру и нагнулся, чтобы заглянуть внутрь. Уинсом, по-прежнему в красном платье, свернулась клубочком на одеялах, и сердце Бренда сжалось. Он тосковал по прелестной женщине и по ее любви, тосковал по Уинсом. Испытывала ли она те же чувства?

Бренд постоял немного, пытаясь прийти в себя. Холодные капли дождя, падавшие с потемневшего неба, омывали лицо.

Олаф и Арни отправились в свой шатер. Назойливый монах, Бреннан, как он себя называл, нашел убежище под свернутым парусом.

– Бренд? – послышался мелодичный голос Уинсом, и он сделал шаг вперед. Каменная лампа, наполненная тюленьим жиром, в котором плавал фитиль, отбрасывала тусклый неверный свет на стенки шатра. Бренд с трудом помещался в маленьком шатре и сейчас неуклюже ворочался, чтобы устроиться поудобнее. Уинсом, весело хихикнув, разгладила одеяла, чтобы муж мог сесть.

Такая мелочь – приготовить постель, подумал Бренд, но как напоминает о доме!

Боль в сердце стала еще сильнее. Он мечтал о домашнем очаге, у которого мог бы сидеть по вечерам вместе с этой женщиной.

Они заговорили о пустяках, поначалу неловко и односложно. Дождь, бьющий по крыше, усиливал ощущение уединенности, помогая создать маленький замкнутый мирок, принадлежавший только им двоим, и скоро Бренду стало легче на душе. Когда поднявшийся ветер набросился на судно, грозя перевернуть шатер, Бренд, увидев расширенные от страха глаза жены, попытался успокоить ее, и Уинсом постепенно пришла в себя.

– Бренд… – смущенно начала она. Может, настало время спросить о нападении стромфьордцев. Момент подходящий. Они остались наедине, никто не помешает. И Бренд, казалось, о чем-то раздумывает. Может, он не станет ей лгать?

Бренд расслышал необычно печальные нотки в голосе жены.

– Ja?