Иисус неизвестный - Мережковский Дмитрий Сергеевич - Страница 161

Это значит: не было никого из учеников на Голгофе. В этом правы синоптики вопреки IV Евангелию (19, 26–28, 35), потому что не могло не исполниться слово Господне:

все вы соблазнитесь о Мне в эту ночь. (Мк. 14, 26.)

Нет никакого сомнения, что Марк, если бы только мог, кончил бы Евангелие так же, как начал, — по личным «Воспоминаниям» Петра. Но вот, не мог: эта путеводная нить обрывается для него во дворе Каиафы по отречении Петра двумя, должно быть, из собственных уст его услышанными словами:

начал плакать. (14, 72.)

Плачет Петр, слезы льет о себе, а как за него льется Кровь на Голгофе, не видит. Криком петуха заглушен для него стук вбивающих крестные гвозди молотков.

Как умирал Иисус, никто из учеников Его не видел, а между тем надо быть слепым и глухим к истории, чтобы не почувствовать, читая евангельский рассказ о Голгофе, что все это чьими-то глазами увидено, чьими-то ушами услышано. Чьими же? Марк отвечает на этот вопрос точной ссылкой на три свидетельства — как бы три, с разных сторон на лицо Распятого во тьме Голгофы падающих света: два — внешних, один — внутренний.

Первое свидетельство — о первых, должно быть, минутах Распятия — идет от Симона Киринеянина, «отца Александрова и Руфова», как в самом начале рассказа напоминает Марк (15, 21); зачем и кому напоминает — чтоб это понять, вспомним Павла:

Руфа, избранного в Господе, приветствуете (лобзанием святым) (Рим. 16, 13), —

пишет Павел той самой Римской общине и почти в то самое время, где и когда записывает Марк «Воспоминания» Петра. Это значит: Руф (римское имя), а может быть, и брат его Александр (греческое имя) — члены Римской общины: вот почему на них и ссылается Марк, как на первых и ближайших свидетелей. Слышали Руф и Александр от отца своего, Симона, о том, что происходило на Голгофе, а тот видел это своими глазами. Выпавшую на дворе Каиафы из рук Петра-очевидца нить воспоминаний подхватывает Симон, а от него — Марк.[951]

Несший крест мог что-то знать о Кресте, чего другие не знали. Симон, донеся крест до Голгофы, не был, вероятно, отпущен римлянами тотчас: чужие руки им были нужны, чтобы не пачкать своих о «гнусное дерево». А если так, то Симонов глаз, иудейский, мог подглядеть; ухо его, иудейское, могло подслушать то, чего римские глаза и уши не видели и не слышали. Симоново свидетельство важно для нас потому, что именно здесь, на Голгофе, где Иудеи «Царя» своего распяли, нам всего нужнее и труднее понять, что значит:

от Иудеев спасение. (Ио. 4, 22.)

Первое — о первых минутах Распятия свидетельство — иудейское; второе — о минутах последних — римское, «заведующего казнью сотника», centurio supplicio praepositus, — Лонгина или Петрония (имена его в поздних апокрифах).[952]

Сотник же, стоявший напротив Него, (Мк, 15, 39), —

видел, как умирал Иисус. «Стал напротив», чтобы лучше видеть; пристально, должно быть, вглядывался в лицо Умирающего; целыми часами мог Его наблюдать.[953] И римский глаз подглядел, римское ухо подслушало то, чего иудейские глаза и уши не видели и не слышали. Лучше своих понял чужой. «Рим» значит «мир»: все язычество — все человечество — присутствует здесь, на Голгофе, в лице этого римского сотника. Только этим ключом — Крестом — отомкнется, по слову Павла (I Кор. 16, 9), «широкая дверь» для язычников; только здесь взойдет «свет к просвещению язычников» (Лк. 2, 32).

Вот почему для нас особенно важно свидетельство, может быть, и не будущего «святого», Лонгина, каким сделают его Апокрифы, а такого же, как мы, вечно грешного: его глаза, видящие лицо Распятого, — наши; уши его, слышащие последний вопль Умирающего, — наши.

Третье свидетельство, от первой минуты Распятия до последней, — внутреннее, для нас уже «христианское», — Галилейских жен.

Были же (там) и жены, —

связывает Марк уже явно, союзом «и», καί, те два внешних свидетельства с этим, внутренним.

Были же (там) и жены, смотревшие издали,

«Издали» смотрят, должно быть, потому, что место казни оцеплено римскою стражею.[954]

Между ними была и Мария Магдалина, и Мария, мать Иакова Меньшого и Иосии, и Саломея… и другие многие, пришедшие вместе с Ним (Иисусом) в Иерусалим. (Мк. 15, 40–41.)

Почему из «многих» Марк называет по имени только трех, понятно лишь в том случае, если он ссылается на них как на ближайших и достовернейших свидетельниц.[955]

…(Женщины эти), следуя за Ним, служили Ему и тогда, когда Он был еще в Галилее, —

неожиданно для нас приподымает Марк завесу над целой неизвестной стороной жизни Иисуса Неизвестного, уже не мужской, а женской: только мужское Евангелие — до Голгофы, а здесь начинается и женское.

Не было ли среди этих Галилейских жен и той Марии Неизвестной, кто «приготовила тело Господне к погребению», умастив его миром на Вифаниевской вечере, — «другой Марии», упоминаемой в I Евангелии дважды: сначала при Погребении:

там была Мария Магдалина и другая Мария, сидевшие против гроба (Мт. 27, 61) —

и потом, при Воскресении:

на рассвете первого дня недели пришла Магдалина и другая Мария посмотреть гроб. (Мт. 28, 1.)

Все ученики бежали — «отреклись» от Него; верными Ему остались ученицы. Слабые жены сильнее мужей: вера Камня-Петра песком рассыпалась, а вера Марии — камень. Мужественность в любви оказалась бессильной; сильною — женственность. Солнце мужской любви заходит в смерти; солнце женской — взойдет в Воскресении.

Только любящая знает, как умирает Возлюбленный, знает Иисуса умирающего только Мария, Неизвестного — Неизвестная.

Был час третий, и распяли Его. (Мк. 15, 25.)

Только одно слово — у всех четырех свидетелей: «распяли», Здесь о распятии, так же как там, о бичевании, молчат уста — сердце молчит: так не льется вода из опрокинутой вдруг слишком полной бутылки.

«Места не хватало для крестов, и крестов — для распинаемых», — вспомнит очевидец Иосиф Флавий о множестве крестов под стенами осажденного Иерусалима;[956] то же мог бы вспомнить Иосиф Плотник, очевидец восстания Иуды Галилеянина. Вот почему не надо было в те дни объяснять, что значит: «распяли». А чтобы и нам понять, что это значит в устах Марка-Петра, вспомним, что сам Петр будет распят.

Я сораспялся Христу, σονεσταυρώσαμαι (Гал. 2, 21), —

мог бы и он сказать, как Павел. Этого одного слова было достаточно, чтобы лет через двенадцать выступили «крестные язвы», στίγματα, на теле Павла (Гал. 6, 17), а через двенадцать веков — на теле Франциска Ассизского.

И привели Его на место Голгофу… И давали Ему пить вино (смешанное) с миром. (Мк. 15, 22–23).

«Знатные иерусалимские женщины предлагали идущим на смертную казнь кубок вина с разведенным в нем зернышком ладана, дабы помрачить их сознание», — невольно подтверждает Талмуд евангельское свидетельство.[957] К миру или ладану прибавлялась иногда и маковая вытяжка, по-арамейски rosch, опиум.[958]

Этого одуряющего напитка Иисус не принял: мук Своих не захотел облегчать ценою беспамятства. Молча устраняющее кубок движение руки лучше всех слов дает нам заглянуть в бестрепетное мужество Его пред лицом смерти.

Крестная казнь начиналась с того, что палачи раздевали смертника по римскому обычаю догола;[959] но так как римляне в покоренных землях не нарушали без крайней нужды местных обычаев, то, вероятно, уважали и здесь, на Голгофе, иудейский обычай покрывать наготу повешенного куском ткани спереди.[960] Помнит и «Евангелие от Никодима», что Иисус на кресте опоясан был узким, по чреслам, «лентием».[961] Но многие учителя Церкви утверждают наготу Его совершенную: «Наг был второй Адам на кресте, так же как первый в раю».[962] С точностью мы этого не знаем. Благостно целомудренно покрыла наготу Господню сама История — здесь уже Мистерия. Не будем же и мы подымать ее святого покрова.