Тринадцатый апостол - Хеллер Ричард и Рейчел - Страница 51

ГЛАВА 48

День десятый, поздний вечер

Отель «Карлтон-Бей», Лондон

Гил включил горячую воду и принялся смывать с себя дневную грязь. Он слышал, как Сабби принимает душ в соседнем снятом ею номере. К тому времени, как он закончил, она уже вернулась, очевидно, с одной мыслью в голове. Теплая, приглашающая и обнаженная, она дожидалась его, вытянувшись на прохладных простынях. Мечта стала явью, и его тело откликнулось без малейшего колебания.

— Нам обоим надо немного снять напряжение, — просто заметила Сабби.

— Что?

— Это поможет нам заснуть, — продолжила она успокаивающе.

Комок застрял у него в горле. Гил скользнул под покрывало и повернулся к Сабби спиной.

— Спасибо, не надо, — кинул он через плечо.

— Что? Ты отвергаешь меня? — удивленно спросила она.

Он и сам был удивлен, однако в нем с новой силой вспыхнула ревность, царапнувшая его еще в мастерской Сарками. Тогда, правда, он сумел с ней справиться, уговаривая себя, что этика делового партнерства не позволяет ему культивировать в себе что-то личное, но раз они ни с того ни с сего собрались вступить в близкие отношения, то это автоматически разбудило обиду. Как она вчера смотрела на Сарками! Гил отдал бы все, чтобы она хоть разок посмотрела на него так же, как на этого старого хищника. Взамен ему предложили снимающий напряжение секс. Гил повернулся и сел.

— Ты понимаешь, что я ничего о тебе не знаю? — спросил он обвиняющим тоном. — Проклятье, совсем ничего. То ты со мной сама деловитость, то сама теплота, ну а с другими так вообще просто чудо.

— С другими? С кем это? — оскорбилась Сабби.

— С Сарками, с Ладлоу.

— С Ладлоу! Боже, да он был мне как родной. Как дед. Они с Сарой пригрели меня, когда я не знала, куда мне податься. А Сарками?! Ты ведь видел его. Он самый мудрый и самый честный даже в своих помыслах человек, какие когда-либо появлялись на свет. Он отдаст все, даже жизнь, за то, что ему представляется справедливым. Я знаю не очень-то много людей, схожих с ним. Сомневаюсь, что и ты знаешь многих. Что ты вообразил? — спросила она, помолчав. — Что мы с ним любовники? Что я предпочитаю мужчин постарше?

Гил внезапно осознал всю неуместность своей дурацкой ревности. Что он мог сказать? Что длительное воздержание малость завело ему ум за разум? Что он совсем одурел, пожелав узнать ее чуть получше, прежде чем кинуться на нее?

Он потряс головой, раздраженный тем, что у него совершенно нет слов, чтобы поправить неловкую ситуацию и притом не выглядеть полным ослом.

Слова пришли, но не те. Не успели они сорваться с его языка, как он уже понял, что их неправильно истолкуют… как и взятый им тон.

— Ты никогда и ничем со мной не делишься, — произнес он брюзгливо. — Ты то горячая, то холодная. То у тебя на уме лишь дело, то ты вдруг предлагаешь заняться любовью. Я чувствую себя сбитым с толку.

— Чего же ты хочешь? Одну из простушек, которые думают, что занудное перечисление всех тех несправедливостей, которым они когда-то подверглись, является подходящей прелюдией к сексу?

Сабби была права. Сам факт, что ей вообще не присуще стремление с бухты-барахты выкладывать всю подноготную о себе, уже нес в себе немалую ценность. Однако ведь нужно придерживаться какой-то золотой середины, а не упрятываться в бронированный панцирь.

— Послушай, — заговорил он опять, — когда, например, ты упоминаешь о пережитом тобой изнасиловании, то ведешь себя так, словно это…

— Об изнасиловании? — скептически спросила она. Ее лицо запылало от гнева. — Вот, значит, чего тебе хочется? Чтобы я рассказала, каково это, когда тебя берут силой? Да? Ты считаешь, что это весьма сексуально? Хорошо, я расскажу. Представь себе нож у своего горла и четверых мужчин, терзающих тебя по очереди и хохочущих над твоими мучениями. Представь перерезанное горло твоей лучшей подруги, поскольку она защищалась, представь, как на нее взгромождаются, хотя из нее уже вытекла последняя кровь. Представь себе теплую струю мочи на своем лице, потому что твои насильники еще не пресытились.

Гил уставился на нее, не в силах двинуться или сказать хоть слово. Этим образам суждено теперь было век пылать у него в голове, а самого его жег стыд за свое идиотское высокомерие.

Сабби слепо смотрела в его лицо, очевидно пытаясь вновь взять под контроль свои чувства. Раньше ей это хорошо удавалось, удалось и сейчас. Взгляд ее стал осмысленным, и она вдруг кивнула, почти незаметно, словно бы соглашаясь с внутренним голосом, который подсказывал, что рядом с ней тот, кому можно довериться, кто поймет ее боль.

Было и еще кое-что, объяснила она. Второе, моральное изнасилование. Гораздо более изощренное и жестокое. Оно было совершено теми, с кем она вместе жила и сражалась. Политическая ситуация того времени, как оказалось, неофициально предписывала воздерживаться от огласки «происшествий» подобного рода. Старшие офицеры Алефа решили спустить на тормозах расследование столь сенсационного преступления, способного дискредитировать весь отряд спецназа.

— Мне было сказано, что, к сожалению, обстановка для разбирательства подобного «казуса» менее чем подходящая. Менее чем подходящая, — повторила она. — Бюджет Алефа подвергался детальной проверке, а общественность в который раз поднимала вопрос, стоит ли привлекать женщин к опасной работе. Короче, военный совет пришел к выводу, что чем меньше шума, тем лучше.

— Но то, что произошло с тобой, не имело никакого отношения к военным вопросам, — удивился Гил.

Это никого не волновало, сказала она.

— Они не хотели проблем. Я была проблемой. Алана была проблемой поменьше. Ибо была мертва. Я требовала правосудия для нас обеих, и они сделали все, что могли, чтобы заткнуть мне рот.

Сабби настояла на разбирательстве. Алеф вынужден был согласиться. Ее боевые товарищи, как рядовые, так и офицеры, присутствовали на нем. Но те из них, что владели фактами, доказывавшими ее правоту, вдруг принялись обвинять ее в беспорядочных половых связях и в отсутствии здравомыслия. Подруги, с которыми она воевала бок о бок и за которых готова была отдать жизнь, приписывали ей неуравновешенность и безнравственность. Друзья, которые некогда тщетно жаждали пригласить ее на свидание, свидетельствовали, что она проблемная молодая особа, регулярно занимающаяся экстремальным сексом с многочисленными партнерами.

Записи в ее личном деле также подвергли сомнению. Незначительные порицания, о некоторых она вообще не могла вспомнить, непомерно раздувались, а поощрения умалялись, подрывая доверие к разумности и ответственности их получательницы.

— Любого можно изобразить так, как кому-то требуется, — подытожила Сабби, пожимая плечами. — Осталось нерасследованным то, что касалось смерти Аланы, — продолжила она. — Отдельное слушание по этому поводу было назначено на следующую неделю. Позднее оно было отменено, разумеется, по просьбе родителей Аланы. В конце концов я сделала то, что должна была сделать.

Сабби отказалась от почетного увольнения, которое предложил Алеф. Без каких-либо объяснений она подала в отставку и занялась поисками людей, которые отняли у нее все, кроме жизни, и жизнь у Аланы. Воспользовавшись опытом, о котором Гил боялся и думать, Сабби вытянула из первого насильника имена остальных.

— И если бы не Сарками, — сказала Сабби, — я бы продолжила убивать их одного за другим в надежде воздать им за то, чему нет достойной кары.

Гил удивленно выпрямился.

— Сарками? Проклятье, он-то что мог?

— Все, — ответила она.

Не успела она выпустить в голову своего истязателя последнюю пулю, как неожиданно появился сириец.

— Я направила на него оружие, — продолжала Сабби свою исповедь, — хотя и не хотела его убивать. Он ведь ничего мне не сделал, — пояснила она. — Прикончить кого-то за надругательство над тобой и над твоей уже мертвой и ни в чем не повинной подругой — это одно. Убить же случайного свидетеля твоей мести — совершенно другое. Так мы и стояли, лицом к лицу… с мертвецом у моих ног. Не знаю, чего я от него ожидала. Что он ужаснется. Или испугается, по крайней мере.