Там, на неведомых тропинках - Греков Юрий Федорович - Страница 37

Собрала Дойна небольшой узелок и, лишь все в доме уснули, тихонько вышла. И вот уже под дубом за околицей села видно — белеет рубаха. Только подбежала к дубу Дойна, как раздался пронзительный свист и со всех сторон метнулись черные тени. Заломили Дойне руки за спину, навалились скопом на юношу, связали. Силен он был, но очень уж много врагов насело.

— Что, бежать захотели? — послышался в темноте ненавистный голос жениха. — От меня не убежишь!

— А ты, — ткнул он сапогом в лицо связанного парня, — с кем тягаться вздумал, нищий?

Сглотнул парень с разбитых губ кровь, подкатилась она к сердцу, зажигая его ненавистью.

— Подымите его! — распорядился богач. — Смотри!

На дальней окраине села разгорался слабый огонек и вдруг, вспыхнув, метнулся в небо.

— Нет у тебя хаты! — злорадно сказал богач. — Ну, в дорогу.

И увезли Дойну в одну сторону, а его в другую. Долго пробирался парень обратно. А когда пришел домой, узнал от односельчан, что умерла его Дойна. Твердым как камень, стало сердце его, добыл он себе добрую саблю, набрал дружину таких же, как сам, и ушел в лес. Немало богатеев, обиравших народ, нашло смерть от руки гайдука. И имя его наполняло страхом черные сердца, а народ складывал песни о нем... Вот такое дело случилось в старину, — закончил дед Костаке.

Молчал старик, молчал Драгош, не решаясь нарушить тишину. Потом мош Костаке поднялся с лавки и сказал:

— Пойдем.

Из больших камней сложена была хатенка деда Костаке, — видно, сильный человек строил. Остановился мош и, указав на стену, сказал:

— Ломай!

Поднатужился Драгош, вывернул один камень, потом второй. И вдруг в проломе что-то сверкнуло. Мош Костаке протянул руку и бережно вытащил длинную блестящую саблю.

И тогда Драгоша озарила догадка:

— Дедушка, так ты и есть тот самый гайдук Костаке, про которого до сих пор поют песни? Усмехнулся мош Костаке.

Наклонился Драгош и поцеловал руку старого гайдука.

— Ты помнишь, отчего умерли твои мать и отец? — сурово спросил мош Костаке.

— Помню!

— Ты знаешь, кто разорил и обрек на голодную смерть сотни людей — таких же, как твои отец и мать?

— Знаю!

— Ты помнишь, кто вырастил тебя, чей ты сын?

— Помню! — отвечал Драгош.

— Моя рука не может больше держать эту саблю. Мне сто десять лет. Я скоро умру. Но я умру с чистой совестью — я сделал все, чтобы зла в мире стало хоть чуточку меньше. И я умру спокойно, если буду знать, что мое дело не умрет со мной. Понимаешь?

— Понимаю!

— Тогда возьми эту саблю, гайдук Драгош. Но помни, не простая это сабля — и волоска на голове доброго человека не перерубит, а негодяй не спасется и за каменной стеной.

Так Драгош стал гайдуком. Горели боярские усадьбы, отбирал гайдук добро у богачей и делил меж крестьянами; надеждой народа стал он. Гонялись за ним стражники, но разве поймаешь того, кого прячет народ?

И вот увидел однажды Драгош красавицу Иляну, и полюбили они друг друга.

И этой осенью, после уборки винограда, должны были Драгош и Иляна сыграть свадьбу. Считала дни Иляна, поджидая Драгоша. Но пришла нежданно страшная беда. Откуда ни возьмись, налетели на село всадники с кривыми саблями. Всех встречных порубили, подожгли хаты, связали девушек и увели в плен. А на привале привели Иляну к предводителю. Он сидел на попоне, скрестив ноги. На чалме его сверкал большой драгоценный камень. Внимательно оглядел он пленницу, потом что-то сказал слуге. Иляне развязали руки, посадили на коня и умчали.

— Так я оказалась здесь, — закончила свой рассказ Иляна. — Ах, если б Драгош знал, где я, он обязательно спас бы меня! Но он не знает и никогда не узнает. А впереди у меня смерть, потому что я умру, а не поддамся проклятому хану...

— Послушай, Иляна, а ведь я могу тебе помочь, — подумав, сказал я.

— Как? — удивилась она.

— Пиши письмо!

Иляна оторвала длинную полоску от рубашки, расцарапала палец и щепочкой написала Драгошу, где она и как ее найти.

— А теперь отрежь кусочек от меня.

— Ой, а тебе не будет больно? — забеспокоилась девушка.

— Ничего, потерплю. Когда забивают гвозди, больнее. Иляна отрезала квадратный клочок и сделала, как я сказал, — хлебом прилепила его на письмо.

— Лети! — приказал я клочку, и узкая белая полоска выпорхнула в окно. Иляна следила за ней, пока та не исчезла. И только когда письмо совсем пропало из виду, она отвернулась от окна, подошла и, погладив меня ладошкой, тихо сказала:

— Спасибо...

Два дня у нас в запасе — на третий за Иляной должны были прийти.

Медленно тянулись часы. Прошел день, и наступила ночь. Все меньше надежды оставалось у нас. И вот на рассвете, когда луна в окошке побледнела, где-то далеко послышался конский топот. Все ближе и ближе. Вот он уже у самого замка. Послышались крики, вопли. И вдруг стена в комнате раскололась, и в проломе сверкнула сабля.

— Драгош! — закричала Иляна и бросилась навстречу. Драгош подхватил ее на руки и шагнул в пролом.

— Постой, — вскрикнула девушка, — возьмем с собой его, — и показала на меня.

— Зачем? — удивился гайдук.

— Он мой спаситель! Нельзя его бросить!

Драгош не понял, но быстро выдернул гвозди и, завернув в меня Иляну, бросился к своему коню. Во дворе там и сям валялись враги. У самого выхода скорчился грузный человек. Чалма с большим драгоценным камнем валялась рядом. Развалины замка дымились. Еще одному гадючьему гнезду пришел конец... — Ковер умолк.

— Устал? — спросил Старый Гном.

— Да, — тихо ответил ковер.

— Ну, что ж, ребятки, — повернулся к Зучку и Мурашке Старый Гном, — давайте-ка отнесем ковер в дом.

Сложив ковер-самолет в углу, Гном сказал гостям:

— И вам тоже пора укладываться.

— Дедушка, да мы спать не хотим! — взмолился Мурашка.

Гном улыбнулся, взял со стола большой будильник без стекла:

— Пора, ребятки, пора...

Стрелки завертелись быстро-быстро, перед глазами у Зучка и Мурашки все поплыло, кружась и сплетаясь в цветную вязь сна...

Ручей журчал, перекатываясь по камешкам, что-то бормотал невнятно — ни слова не разберешь. Зучок вслушивался и никак не мог понять: откуда здесь вдруг взялся ручей? Наконец ничего больше не оставалось, как открыть глаза.

Что Зучок и сделал — и никакой это оказался не ручей, просто дедушка Ротрим и ковер-самолет разговаривали негромко, чтоб не разбудить Зучка и Мурашку. «Как же, разбудишь его, — подумал Зучок, покосившись на посапывающего рядом Мурашку. — Давно уже вставать пора. Вон солнце как высоко уже». Зучок приподнялся на подушке и хотел поздороваться, но тут же решил подождать немножко — дедушка Ротрим и ковер заняты разговором, зачем мешать?

Старый Гном достал с полки небольшой блестящий аппаратик — точь-в-точь как тот, что показывал Руд, когда проходил сквозь стену. Зучок смотрел во все глаза — что это дедушка Ротрим делать собрался? А Старый Гном поколдовал над аппаратиком, нажал какую-то кнопочку, и из него ударил тоненький золотой лучик. Гном поднес аппарат к ковру, и золотой лучик забегал по его поверхности, зарываясь в ворс.

— Ой, щекотно! — засмеялся ковер.

— Ничего, потерпи. Это недолго.

Через минуту Гном снова нажал кнопку, и лучик погас.

— Дедушка, а что это вы делаете? — проснувшийся Мурашка даже привстал на диване, чтоб лучше видеть. Зучок толкнул его:

— Мог бы «доброе утро» сказать!

— А-а, проснулись? — обернулся Старый Гном, — Ну что ж, вовремя. Вставайте.

Мурашка и Зучок спрыгнули с дивана.

— Идите-ка сюда, — попросил Старый Гном, — давайте расстелим Килима на полу.

Через минуту ковер был разостлан, едва уместившись между шкафом и столом.

Гном подошел к самой его бахроме и вдруг тоненько крикнул:

— А ну, лети, ковер-самолет!

И ковер вздрогнул, колыхнулся и плавно всплыл над полом, повиснув посреди комнаты.