Там, на неведомых тропинках - Греков Юрий Федорович - Страница 38

Ребята смотрели как зачарованные. И тут раздался тихий голос Килима:

— Ах, Ротрим, Ротрим, как жаль, что у меня нет рук, чтоб обнять тебя! Ты вернул мне жизнь, а сейчас вернул и молодость!

Старый Гном засмущался и покраснел. Он был очень застенчивый, этот гном, впрочем, как и все гномы. И больше всего он не любил, когда его благодарили, потому что от этого ему становилось очень жарко.

— Ребята, садитесь! — сказал ковер-самолет, опустившись пониже.

Мурашка и Зучок живо взобрались на мягкую, упругую спину ковра, и он медленно всплыл к потолку. Зучок потрогал потолок, заглянул за край ковра вниз — дедушка Ротрим стоял на полу, задрав белую бороду, и одобрительно покачивал колпачком. Мурашка вертел головой, время от времени восторженно вскрикивая:

— Ух, ты! Ой, здорово! Наконец Гном позвал снизу:

— Эй, ребятки, еще налетаетесь! Спускайся, Килим.

Ковер послушно поплыл вниз и через несколько мгновений лежал, распластавшись на полу, как и положено любому ковру.

— Дедушка, так хочется еще полетать! — мечтательно сказал Мурашка, а Зучок добавил: — Еще как хочется!

Гном улыбнулся:

— Завтракать пора. А после завтрака поговорим. Есть у меня одна мысль...

Зучок и Мурашка проглотили завтрак в один присест — так им хотелось поскорее узнать, что это за мысль, о которой собирается поговорить дедушка Ротрим.

А Старый Гном не торопился. Позавтракав, он принялся убирать со стола. Мурашка и Зучок, конечно, стали помогать, как умели. Но вот все вилки-тарелки вымыты, и вытерты до блеска, и в посудный шкафчик положены. Старый Гном придвинул табуретку поближе к ковру, сел и задумался. Килим, Мурашка и Зучок терпеливо ждали.

— Так вот, ребятки, надо вам домой собираться... — заговорил Старый Гном. Мурашка ошеломленно вскрикнул:

— Как, уже?

Зучок промолчал, хотя ему тоже хотелось погостить подольше у дедушки Ротрима, где так интересно, где так много удивительного и необыкновенного. Но Зучок промолчал, а Старый Гном продолжал:

— Вы ведь хотели еще полетать, верно? А вот Килиму просто нужно полетать — чтоб проверить свои силы. Он ведь столько лет не летал.

— Верно, — подтвердил ковер, и Мурашка с Зучком не могли не согласиться с дедушкой Ротримом.

А Старый Гном продолжал:

— Можно, конечно, это сделать и завтра, и послезавтра.

— Но ведь тебе самому, Килим, не терпится испытать себя?

— Конечно, Ротрим, конечно, не терпится, — всколыхнулся ковер, чуть приподнявшись над полом.

— Вот потому-то я и хочу, чтобы вы, ребятки, отправились на ковре-самолете домой, — пояснил Старый Гном. — Это будет испытательный полет, а вы — летчики-испытатели! Я бы сам с вами слетал, но у меня ведь дел много, вы же знаете...

— Знаем, дедушка! — подтвердил Зучок. — И, конечно же, мы полетим!

А Мурашка, которому уже не терпелось поскорее стать летчиком-испытателем, предложил:

— Да что откладывать? Вот сейчас сразу и полетим!

— Ну вот и ладно, — одобрительно покивал колпачком Старый Гном. — Что ж — в путь!

Ковер медленно всплыл над верхушками деревьев. Мурашка и Зучок в последний раз прокричали:

— До свиданья, дедушка!

И вот скрылась и полянка, и домик, и махавший колпачком улетавшим друзьям дедушка Ротрим. Ковер поднялся повыше. Мурашка и Зучок смотрели вниз — там проплывали знакомые места. Мурашке довольно скоро надоело глазеть по сторонам, и он спросил:

— Килим, а что было дальше? Ну, после того, как Драгош вас спас?

— Что было потом, хотите вы знать? — отозвался ковер. — Ну, слушайте... Привез нас Драгош в самое сердце родного леса, выстроил из камня и дерева небольшой домик. Уходил с дружиной Драгош на подвиги. И оставались мы в домике одни. Но вскоре случилась у нас большая радость — привез Драгош из своего села старого моша Костаке, которому к тому времени исполнилось сто пятнадцать лет. Так и зажили мы вместе. Старый гайдук грелся на солнышке, мастерил из дерева разную мелочь для Иляны — веретенца, прялку, резал ложки из ясеневых чурбачков. Иляна тоже не сидела без дела. Шила рубашки Драгошу и дружине, вышивала пояса, еду готовила.

Подобрала как-то в лесу Иляна маленького ежа: заблудился он и не нашел дороги к своему дому. Иляна отпоила ежика молоком, теплым хлебом накормила. И остался он жить с нами. Дали ему имя Ежишка. Больше всего любил Ежишка танцевать. Возьмет дед Костаке сковородку, начнет постукивать по ней ложкой. Звенит сковородка, а Ежишка встанет на задние лапки, вытянет кверху остренькую мордочку и ну приплясывать! Но хлеба Ежишка даром не ел. Все в доме работали, и он без дела не сидел. Большой мастер был грибы собирать. Только завидит шляпку — разбежится, свернется в клубок и с размаху накалывает гриб на иголки. Наколол три-четыре грибка — и домой. А потом снова в лес. В доме всегда были жареные грибы, а на зиму Иляна обязательно мариновала и солила две-три кадушки.

И у моша Костаке забот прибавилось — надо было Ежишку человеческому языку научить. Так вот и жили мы.

Но такое тогда было время — рядом со счастьем всегда беда ходила. Однажды поздним осенним вечером кто-то слабо постучал в окошко. Выбежала Иляна из хаты, думала — Драгош. Под окошком лежал на земле человек в залитой кровью рубашке. Бросилась к нему Иляна и в слабом лунном свете узнала Георге, дружинника Драгоша.

Приоткрыл с трудом глаза Георге и прошептал едва слышно:

— Там, у Старого Дуба, в засаду попали мы. Я один спасся. Гнаться за мной не стали, видно, думали - раненый, далеко не уйду. Сковали ребятам руки-ноги и приковали железной цепью к дубу, чтоб не ушли. А завтра на казнь поведут их.

Сказал гайдук и закрыл глаза. Умер от раны. Внесли его в хату, положили на широкую лавку.

Заломила руки Иляна, бросилась к деду Костаке.

Долго думал старый гайдук, гневно сдвинув кустистые брови. И сказал:

— Есть выход...

— Ежишка! — позвал мош Костаке.

Из-под кровати выкатился колючий шарик и, развернувшись, подбежал к деду. Взял старый Костаке ежика на руки и спросил:

— Скажи, внучек, а учила тебя мама находить разрыв-траву?

Ежонок кивнул мордочкой.

— Ты слышал, о чем говорили мы сейчас? Только ты сможешь помочь. Сумеешь ли ты сейчас найти разрыв-траву?

Ежонок снова закивал.

— Ну, тогда за дело, — сказал мош Костаке и опустил его на пол.

Скрипнула дверь, выпустив ежа, и снова стало тихо.

— Что за трава понадобилась тебе, дедушка? — тихо спросила Иляна. — Возьму я сейчас топор и пойду на помощь Драгошу. Если умру, то с ним вместе. Все равно мне не жить без него.

— Подожди, девушка. О смерти никогда не поздно подумать. А сейчас о другом надо. Покуда вернется Ежишка, расскажу тебе о разрыв-траве. Как-то в молодости корчевал я старый виноградник. Между старыми кустами попался маленький побег. Ну, думаю, все равно заново сажать виноградник, выкорчую и этот. Размахнулся я тяжелым ломом, и вдруг, едва коснувшись земли, разлетелся железный лом на мелкие кусочки. А молодой побег винограда даже не покачнулся. Удивился я очень, но тут же вспомнил, что рассказывали старики о разрыв-траве. Любой железный запор открывает эта трава, в пыль разносит оковы и цепи. Даже смертельные оковы снимает... Бросился я искать эту травку, да разве найдешь? Ничем не отличается она от другой травы. Так и не нашел.

Один лишь есть способ отыскать разрыв-траву. Из всех зверей только ежи умеют отличать ее от другой травы. Весной надо найти ежиное гнездо и дождаться, пока ежиха-мать отлучится по своим делам. Тут и торопись. Обложи железом гнездо, крепко окрути проволокой загородку, чтоб не могла ежиха пробраться к своим малышам. А вокруг расстели белое полотно и затаись. Прибежит ежиха, потычется мордочкой в железную стенку, обежит кругом — никак не пройти. И опять убежит в лес. Тут и гляди в оба. Вскоре возвратится ежиха, неся во рту травинку. Осторожно поднесет ее к железной загородке — трах! — и как ничего не бывало, от загородки и следа нет. Подбегай быстро и хватай травинку — на белом полотне она хорошо видна. И нет тебе преград с этой травкой. Вот так, — заключил мош Костаке, — много слышал я об этой травке, а вот видеть не пришлось.