Департамент налоговой полиции - Иванов Николай Федорович - Страница 46

– Но это же не каждый день, – легонько отвел удар подполковник. Хотел даже сказать что-то насчет романтики, но вовремя прикусил язык: не очень-то вязалась сегодняшняя ситуация с романтическим настроем.

Покружили по комнате. Просмотрели газеты. Уставились – один во двор, другой – в стену. Поскуливала на лоджии Фея.

– Все. К чертовой матери! – решительно направился к двери сын. – Я не намерен жить в склепе.

Григорий успел перехватить его за руку, дернул на диван. А сам встал.

– Обижаться будешь потом. Ты что, не представляешь, какие нравы за окном?

– За окном – Лена. Что я ей стану объяснять? Мы месяц не разговаривали, и я сам, понимаешь, сам попросил ее выйти. Я еще ни разу не нарушал своего слова. И не нарушу. Тем более перед Леной.

Да, сын может гордиться, что всегда был хозяином своему слову. Но сегодня… сегодня жизнь дороже.

Прошла в ванную жена, взяла тряпку и вернулась обратно на лоджию, к виновато поскуливающей Фее. Сын демонстративно смел с дивана газеты, лег на него прямо в тапочках: вот такая же участь ждет и нас – ходить и подтирать друг за другом. И Вараха твердо, окончательно решил то, что подспудно рождалось в нем последнее время: все, завтра же он напишет рапорт на увольнение. Он бросает все связанное с понятием «служба» – хоть в органах, хоть в налоговой полиции. Он готов ответить за свершившееся, но уж после этого к нему никаких претензий. Ни от кого. Он стирает то, что прожито. Он признается себе, что многое прожито зря. Но еще есть время что-то подправить в своей судьбе. В первую очередь это…

Ничего не дал изменить, даже в мыслях, звонок.

Сын подхватился с дивана, бросился к двери. Это могла быть Лена. Плохо, позорно, что она сама вынуждена была, не дождавшись, подняться на их пятый этаж. Но все равно лучше, чем потом лопотать ей что-то насчет террористов.

Он рванул на себя железный пласт двери, и в тот же момент, оглушенный и сметенный раздавшимся взрывом, был отшвырнут из прихожей. Последней мыслью было, что взрыв прогремел снаружи, оттуда, где стояла Лена…

– Не-е-ет! – Первой пришла в себя жена, бросившись прямо в гарь и дым – к сыну. Из ушей и носа у того текла кровь, лицо было черным от копоти. – Не-ет! – продолжала она кричать, тормоша его.

Издалека, по каким-то необъяснимым признакам Вараха все же понял, что сын жив и только контужен. Наверное, нужно было броситься к нему, но он почему-то в щель между стеной и полусорванной с петель, искореженной дверью, принявшей на себя основной удар и спасшей сына, выскочил на лестничную площадку. Может быть, даже чтобы попытаться задержать преступника. И вот здесь уже окаменел сам.

Основной удар приняла на себя не дверь. Взрыв, оттолкнувшись от железа, вошел в Лену. Ее тело, буквально разорванное на куски, было отброшено к противоположной стороне площадки. Еще меньше осталось от Билла, отца Фейки: девушка скорее всего держала его на руках, и Вараха увидел только лапки, торчавшие из кровавого месива.

– «Скорую»! Милицию! – закричал теперь и он, сам не двигаясь с места.

К телефонам бросились соседи – Григорий сначала не понял, почему видит всех сразу в их собственных квартирах. Потом дошло, что их двери тоже сметены с петель взрывом.

28

Убедившись, что «наружка» – на официальном языке наружное наблюдение – снята, Борис через окно в туалете выпрыгнул из общежития и исчез в лесу.

Вот теперь он – на свободе. Теперь он ни от кого не зависит и никого не подводит. Сам за себя поручиться он может, поэтому все эти моржаретовские сопровождения и охранение только нервируют.

Нет, он не преуменьшает возможности киллеров – заточение в Петровку отрезвило похлеще огуречного рассола. Но он пока никого не трогает и не высчитывает. Для себя он самым важным определяет встречу с Иваном. Как написали бы высоким стилем поэты – его интересует нравственная сторона вопроса.

А вот что станет делать потом, он еще не решил. Может, как раз ничего и не будет, он не Рембо-одиночка, который мог позволить себе любые способы отмщения. Он на государственной службе, а здесь анархии давать волю не пристало. Но… но если вдруг вопрос встанет так, что придется выбирать между службой и честью, он, конечно, выберет последнее. И пусть в этом никто не сомневается. А Моржаретов, может, простит, что взял на свою голову заботы о таком подопечном.

На несколько минут Борис заехал в Малоярославец. Ларек уже был отстроен заново, блестел свежей краской и выставленными напоказ бутылками. О трагедии ничего не напоминало, более того – в зарешеченном окошке сидела молоденькая пигалица, охотно рассказавшая Борису случившееся:

– До меня работал парень, так его милиционер убил. Ой, нет, не милиционер, а какой-то там налоговый или инспектор, или полицай.

– Не полицай, а полицейский, – поправил Борис.

– Какая разница, когда уже убили! – махнула рукой деваха.

– А ты не боишься?

– А что бояться, если здесь бабки хорошие идут, – опять отмахнулась продавщица. – А убить и на улице могут. Авось второй раз сюда не полезут. Да и, говорят, поймали того полицая, который убил-то.

– Полицейского, – вновь поправил Борис и пошел на платформу.

Теперь хоть посмотрел на само место преступления. Выходит, к нему тянет не только преступника, но и того, кому это дело шьется. А вот теперь – к Ивану. У кого он сегодня ночует? У Людмилы или дома?

В электричке прошел сначала вперед, потом развернулся и вагона на три вернулся назад. Навстречу никто не попался – скорее всего никто за ним не следил, но, один раз ожегшись, он готов был теперь вспоминать все конспекты с занятий по конспирологии и следовать каждому пункту, каждому абзацу этой своеобразной науки.

На эскалаторах метро снова то бежал вниз, то останавливался, пропуская вперед спешивших следом. Вроде бы опять никого, кто бы стушевался, нарушив движение толпы. Прекрасна толпа, когда у нее один ритм. Значит, никто не следит.

Телефон Людмилы не отвечал, а у Нади был постоянно занят. И Соломатин наудачу решил ехать сразу на Кутузовский, домой к Ивану. А может, и не наудачу, а просто чтобы иметь возможность еще увидеть и Надю. Даже такой ценой: пусть Иван вновь вернулся домой, но в этом случае он увидит Надю. С ней он тоже попрощается. Прощайте, Черевачи. Удачи вам, если, конечно, получится.

Самая большая его глупость за последнее время – это именно звонок Наде. Или наоборот, не глупость? Все годы там, глубоко в сердце, жило ожидание этой встречи. И вот она произошла. Ну и что? Вспыхнула и сгорела спичка. Теперь хоть на север, хоть на юг. И ничего, кроме боли, не осталось. Хотя иначе, наверное, и быть не могло.

Или все-таки могло? Ведь почти реальностью стало то, что они оказались вместе. Что, если сама жизнь подсказывает не опускать руки, требуя как раз мужской решительности? Ведь прояви он ее в суворовском или даже в Рязани, еще неизвестно, с кем осталась бы Надя. А он воспринял ее увлеченность Черевачом как данность и милостиво отпустил от себя…

Вечер уже достаточно плотно опустился на Москву. Время в метро Борис посмотреть забыл, а может, и смотрел, но не оставил его себе для памяти. Поднялся ветерок, зашуршали, даже громче автомобильных шин, вороха листьев у обочины тротуара. Идти бы и идти по ним, отбрасывая ногами. И уйти – не просто из этого места, а еще и из этого времени. За очередной поворот. И посмотреть оттуда на то, что тебе предстоит прожить.

Но попалась на глаза телефонная будка, и он вновь полез за жетоном.

На этот раз телефон оказался занят у Людмилы, а у Нади долго не брали трубку. Оставить сына и уйти она не могла, и он дождался, когда Надя подойдет к телефону.

– Алло.

Иван! Он почти уверовал, что тот у Людмилы, но нет, чудеса и желания имеют слишком реальную и жизненную основу. Вернулся. Уже не вспоминалось, что совсем недавно он даже желал этого. Выходит, лукавил перед собой. Надеялся на обратное. А Иван вернулся…

– Алло, – настойчиво потребовал ответа Черевач.