Департамент налоговой полиции - Иванов Николай Федорович - Страница 47

Смелости ответить не хватило, легче оказалось повесить трубку. Нет, он не раздумал встречаться, он не позволит себе смалодушничать. Просто у Него теперь будет дополнительно несколько минут, чтобы собраться с мыслями.

Но и уже остановившись перед знакомой дверью, понял, что ничего нового не придумал. А вот силы и решительность растерял. Ну и что из того, что он посмотрит в глаза Черевачу? Что от этого изменится в его жизни и у Ивана? Если уж твердо решил идти, то нужно было ответить Ивану по телефону и предупредить, что подъедет. Это нужно было сделать ради того, чтобы отрезать путь назад. А теперь уговаривай себя, подталкивай к действию.

Обманывая самого себя, Борис опустошенно выдохнул из груди воздух и тут же решительно, резко, словно вынырнув мышкой при бдительной кошке, нажал звонок. Вот теперь все. Сделано. Назад не побежит, хотя лифт стоит и ждет. Ему посмотреть и уйти. И больше ничего. Только бы дверь открыл Иван, а не Надя.

Повезло. В тренировочном костюме – а это означало, что он не забежал случайно на минутку, а что он – дома, Черевач и предстал перед ним.

– Ты? – Удивление выразилось столь неподдельно, что Борис, не сдержавшись, даже усмехнулся: а что, уже списан со всех счетов и накладных? Нет уж, это тебе не лабуда.

– Я.

– Надя! – то ли за помощью, то ли, что совсем нереально, поделиться радостью, крикнул в глубину квартиры Иван. И Соломатину: – Заходи.

Не встречайся они до этого, можно было бы поверить в искренность Черевача. Или это у него от неожиданности? Нервное? Есть люди, которые от нервности срываются на крик, а есть, как видно, и те, что тают в любезностях. Психи.

Выглянула из кухни Надя. Лицо ее, настроенное на дружелюбие и улыбку, враз озадачилось, потускнело, погасло. Как все же неудобны незваные гости!..

– Заходи-заходи, – продолжал радоваться пока только один Иван. Психам – им что, им хоть в куклы играй, хоть войну развязывай. Победят все равно они. – А я как раз о тебе думал. Надя, собирай на стол.

– Не стоит, я только на минуту, – попытался вернуть все в исходное положение Борис: неожиданная атака Ивана дала ему психологическое преимущество, а этого-то больше всего и не хотелось.

– Никаких «на минуту», – категорически смял попытку Черевач. – Что мы, не люди, в конце-то концов. Что ж мы в горло-то друг другу…

Не дав снять обувь, он буквально затолкал Бориса в комнату. Там, опять же не давая сказать ни слова, метнулся на кухню, привел с собой жену. Из бара вытащил начатую бутылку коньяка, три рюмки. Быстро раздал их, наполнил и поднял свою для тоста:

– Я не знаю, зачем ты пришел. Не знаю, какие слова приготовил. Но лично я поднимаю этот тост за то доброе, что было между нами. А оно было. Я пью за нас троих.

Еще более изумленно, чем Борис, смотрела на мужа Надя. Его порыв был непонятен, совершенно не в его стиле, но ведь происходило, и происходило на ее глазах, в эту самую минуту. Откуда в нем это? Или он что-то задумал?

Иван первым опрокинул рюмку, оглядел остальных. И все-таки как много значат прожитые вместе годы! Уловила, поймала Надя ту единственную черту-просьбу в его глазах: помоги! Поддержи меня!

Ничего не зная из задуманного мужем, пошла за этой просьбой. Выпила едкую горечь – всю рюмку, целый глоток. И получилось, что теперь уже оба смотрели на замершего Бориса: как поведет себя он?

– Я пью за то доброе, что было между нами, – чтобы потом не было никакого подвоха, чтобы не мучиться угрызениями совести, если вдруг Черевачи засмеются и превратят все в фарс, повторил и уточнил тост Соломатин.

Не засмеялись, не съехидничали – вздохнули с облегчением. Повеяло чем-то далеким, юношеским – оттуда, когда были вот так же свободны и дружелюбны. Конечно, это самообман, уже через мгновение все вспомнят, как далеко и безвозвратно ушла молодость. Да хотя бы тот же Витюшка напомнит: с того времени появился я, не названный, правда, нужным именем…

– Познакомься, сын, – притянул его, выглянувшего наконец из своей комнаты, Иван. – Это дядя Борис, мы с ним вместе учились в суворовском училище. А наша мама пыталась научить нас химии.

Напоминание про химию – это вообще запредельное время, потому что Надя, похоже, уже и забыла свою недолгую работу лаборанткой. И точно: махнула рукой – не открещиваясь, но и не вздыхая по этому поводу.

Борис приметил и другое: они все трое говорят о прошлом и готовы остаться в нем как можно дольше, только бы не возвращаться к сегодняшнему кругу проблем. Может, и в самом деле не стоит? Зачем терзать настоящее? Иван, конечно, что-то знает про убийство киоскера, он каким-то краем коснулся его. Хотя скорее всего лишь чуть-чуть. Настолько чуть-чуть, что считает возможным откупиться от всего рюмкой коньяка и совместным возвращением в прошлое. Он же язвил в «Орионе», что пора бы за встречу и выпить. Вот и выпили. А Надя…

На Надю Борис старался не смотреть. Он чувствовал каждое ее движение, словно через усилитель ощущал ее напряжение – а с чем пришел все-таки он, Борис Соломатин?

В самом деле, а с чем он пришел? С еще не прошедшими синяками? Что на душе у него к этим людям, делающим неуверенные и осторожные попытки все же сохранить семью? И только ли они невольно поломали ему жизнь, обидели своим уходом от него?

Любовный треугольник – это изначально чья-то горечь впереди. Почему он думает, что эту чашу должен был испить Иван?

Понимание этой простой истины – детской задачки в одно действие – принесло некоторое облегчение. И даже пусть Иван из-за виноватости своей за его арест пошел на мировую, пусть этим самым жестом он убивает и второго зайца – мирится с Надей. Но лучше так, чем когда они все трое враждуют друг с другом.

– Вы поговорите одни? – первой не выдержала возникшей паузы Надя.

Не дождавшись ответа, прижала сына и увела из комнаты. Иван запоздало покачал головой: да, поговорим одни. Посмотрел на оставшийся коньяк, но прикрываться им и дальше раздумал. Сказал без всяких экивоков и обставлений:

– Я знаю, кто обеспечил тебе тюрьму.

Борис почти не сомневался в этом, но само по себе признание Ивана заставило его сдержанно-облегченно вздохнуть: из той безвыходной ситуации, в которой он оказался, уже сам скоро начнешь верить в свое преступление. Но Иван решился. Сам. И радость при встрече скорее всего была не наиграна: он в самом деле хотел произнести это признание.

– Я знаю, кто, – повторил он. – Но у меня никаких доказательств. Да, никаких, – уточнил через мгновение.

Вопрос «кто?», конечно же, вертелся на языке у Бориса, и Черевач, может быть, ждал именно его. Но Соломатин сдержался, не стал помогать хозяину квартиры: решился говорить – пусть говорит то, что считает нужным.

Тот, не дождавшись, что ему помогут вести этот тяжелый разговор, обидчиво откинулся на спинку кресла. Но Борис, уловивший обиду Ивана и признавший свою неправоту, отметил более важное: а ведь права Надя – иждивенец он, Иван Черевач. Он всегда ждет. И ведь выжидает. По крайней мере с Надей получилось. Но он к нему пришел не за подачкой. Захочет – пусть говорит, нет – значит, нет.

Захотел. Пересилил себя. И отчеканил:

– Не далее как завтра вечером я их, оставшихся в живых, сдам в милицию. Если у тебя есть свой выход на уголовный розыск, пусть покрутят.

– Что значит – оставшихся в живых?

Вопрос-забота понравился Ивану, он сразу расслабился, потянулся к бутылке.

– Это если вдруг поднимется стрельба. Но уверен, что все будет чисто. Настолько чисто, что твой «крестник» Буслаев, – назвал наконец он основного исполнителя, – не успеет моргнуть и глазом.

– Тебе-то что от этого? – спросил и тут же пожалел о сказанном Соломатин.

Рука Ивана дрогнула как раз над его рюмкой. Черевач отставил неразлитую бутылку, резко встал и заходил по комнате. Остановился над гостем.

– Ты думаешь, что все оставившие армию и перешедшие в коммерческие структуры – сволочи? Что они – подонки, не способные более ни на что, кроме как лизать зад своим хозяевам? И только ты – чистый и благородный?