Истинные цвета - Мортман Дорис - Страница 30

Резко повернувшись, она пошла прочь.

– Ты не шутишь? – схватив ее за руку, крикнула Изабель.

– Я совершенно серьезна, – вырвав у нее руку, огрызнулась Нина. – Оставив Санта-Фе, я вычеркнула вас из моей жизни – тебя, Миранду и Луиса. И нисколько о вас не скучаю, и вообще о вас не думаю. Так что сделай милость – забудь обо мне. Поверь, все быльем поросло!

С этими словами Нина величественно удалилась.

Придя домой, чтобы переодеться перед работой – она подрабатывала официанткой в местном джаз-клубе, – Изабель обнаружила Скай лежащей на кровати.

– Ты можешь сделать мне одолжение? – неожиданно спросила подруга.

– Конечно. Что нужно?

– Немного приврать моим родителям.

Судя по всему, Скай чувствовала себя весьма неловко. Изабель несколько раз была у Штраусов, и родители Скай ей очень понравились. Обманывать их совсем не хотелось.

– Ладно, – ожидая продолжения, неохотно обронила Изабель.

– Ты должна сказать им, что весенние каникулы я проведу с тобой. А на самом деле я поеду с Эзрой в Париж.

– Я думала, ты его ненавидишь, – изумилась Изабель.

– Прикидывалась, – коротко засмеялась Скай и добавила: – Не падай в обморок, но у нас с ним роман. Примерно с тех самых пор, как вы с Коуди перестали замечать все вокруг.

Уже шесть месяцев! Изабель почему-то почувствовала себя виноватой.

– Он позвонил мне и пригласил поговорить о моих работах. Как и тебя, его беспокоило мое мрачное настроение. Не знаю, что на меня нашло, но я рассказала ему о своих родителях и о том, что все люди, которых я рисовала, – это умершие узники концлагерей, придуманные мной. – Скай нервно поправила кольцо. Ей было неловко признавать, что она перенесла на холст свои ночные кошмары. – Тогда он рассказал мне о Соне и о том, что случилось с ее семьей и, возможно, с ней самой.

– И что же?

– Он считает, что она была шпионкой и поплатилась за это жизнью.

– Какой ужас!

– По его словам, она очень переживала смерть своих родителей и своих детей. Он думает, что ее преследовал комплекс вины.

– А что, твои родители тоже чувствуют себя виноватыми? – спросила Изабель.

– Иногда, – ответила Скай. – Но так как они не говорят на эту тему, я могу только предполагать.

– А почему бы тебе прямо не сказать им, куда едешь? – решив сменить тему, осведомилась Изабель. – И с кем?

– Потому что он не еврей, слишком стар, к тому же хорошие девочки не ездят в Париж с посторонними мужчинами. Вот и все.

– Ну ладно, тогда, может быть, скажем им, что отправляемся в Скалистые горы, где будем только есть, спать, восхищаться природой и писать этюды.

– Знаешь, Изабель, – захохотала Скай, – иногда ты бываешь просто классной девчонкой!

В тот день, когда Эзра и Скай улетели в Европу, Изабель и Коуди обошли несколько галерей Сохо. Они и раньше регулярно занимались этим, стараясь быть в курсе происходящего на рынке картин. В одной из галерей выставлялся Жан-Мишель Баскиат. Одни критики восхищались его работами, другие называли это мазней. Коуди был согласен с последними, Изабель нет.

Размашистая манера письма Баскиата произвела на нее неизгладимое впечатление. Уличный художник – дитя черного гетто – использовал коммерческую символику для того, чтобы выразить глубоко личные чувства, и Изабель восхищалась его смелостью. Он не боялся критиковать большинство или противостоять ему, и это находило отклик в душе гордой дочери Каталонии.

Обсудив за ужином творчество Баскиата, они занялись любовью. Изабель еще пребывала в сладостной истоме, когда Коуди неожиданно спросил:

– Думаю, ты не откажешься мне позировать? К выпуску мне нужно представить шесть картин. Я хочу написать тебя.

Изабель уставилась на него в полном недоумении.

– Я люблю тебя, – понимая, что должен ее ободрить, продолжил Коуди. – Я люблю твое тело. Все, о чем я мечтаю, – это обессмертить свои чувства.

– Ты же знаешь, как я отношусь к тому, чтобы позировать обнаженной. – Изабель почувствовала, что ее загнали в угол.

– Но ты будешь позировать не чужому человеку. Здесь буду только я.

Сердце Изабель разрывалось между любовью к Коуди и нежеланием быть натурщицей. При этом объяснить свой отказ соображениями скромности она не могла, поскольку на чердаке они ходили, как правило, нагишом.

– Я сделаю это при одном условии, – сдалась Изабель. – Ты не станешь изображать мое лицо.

До самого конца каникул Изабель приходила к Коуди после работы и позировала ему. Результатом этого сотрудничества стала серия картин, названная художником «Стыдливая искусительница».

Фитцсиммон, Эзра и прочие преподаватели лиги высоко оценили его работу и решили отправить ее на конкурс, устраиваемый некими парижскими галереями. Когда Коуди сообщил Изабель о том, что едет в Париж, она испытала смешанное чувство.

– Я горжусь тобой, – сказала она, вдруг ясно ощутив, как ее вновь охватывает одиночество.

– Поехали со мной. В конце концов, если бы не ты и не твое божественное тело, я бы ничего не создал.

– Коуди, мне нужно работать. И у меня нет денег на поездку в Париж. Кроме того, – обезоруживающе улыбнулась она, – ты же сам сказал, что это только на несколько месяцев.

Коуди кивнул.

– Конечно, это ужасно, но мы ведь выдержим три месяца разлуки? – И она начала раздеваться.

– Сомневаюсь, – отозвался Коуди, помогая ей стянуть с себя рубашку.

– Езжай, – прошептала она. – Вернувшись, ты найдешь меня здесь.

И они поспешно занялись любовью, словно торопясь уверить друг друга, что их взаимная страсть продлится целую вечность.

В начале августа Коуди позвонил ей из Парижа.

– Ты не представляешь, какая замечательная получилась выставка! – с энтузиазмом воскликнул он. – Мы продали четыре полотна из серии «Стыдливая искусительница» и еще кое-что из моих работ.

– Чудесно! – откликнулась Изабель, радуясь его успеху.

– Отзывы положительные, посетители меня очень хвалили, а галерея предложила мне принять участие в весенней выставке. – Изабель ничего не ответила. – У меня здесь прекрасная квартира на Монмартре, и я нашел работу для нас обоих. Тебе здесь понравится. Пожалуйста, приезжай!

– Я не смогу. Эзра настаивает, чтобы я прошла курс у Кларенса Боумена, – быстро сказала она.

– А как же я? – с обидой спросил Коуди. – Почему мои пожелания для тебя менее важны, чем мнение Эзры Эдварда Кларка?

– Эзра заботится о моей карьере, – выпалила Изабель. – Не забудь, что когда тебе представился шанс сделать карьеру, ты им воспользовался не раздумывая.

– Неправда! – возразил он. – Я просил тебя поехать со мной. Я люблю тебя, Изабель. И думал, что ты меня любишь.

– Я тебя люблю, – сказала она. – И очень по тебе скучаю, но, пойми, просто грешно не воспользоваться таким редким случаем.

Пересказывая потом этот разговор Скай, она мучилась сомнениями, правильно ли поступила.

– Если бы ты действительно жить без Коуди не могла, – проговорила Скай, – то не спрашивала бы меня об этом. Ты бы уже летела в Париж.

Изабель кивнула. Всегда трудно выслушивать нелицеприятные вещи.

– Ты знаешь, что Эзра нашел мне работу преподавателя искусств в местной школе?

– Просто Санта-Клаус какой-то, – довольно ухмыльнулась Скай. – Но не думай, что ты исключение. Мне он тоже кое-что подыскал: я буду работать на Джулиана Рихтера.

Изабель захлопала глазами от удивления. Джулиан Рихтер был одним из ведущих дилеров Нью-Йорка. Считалось, что в его галерее можно быстро сделать карьеру.

– И чем ты там будешь заниматься?

– Скорее всего бумажки перебирать. Впрочем, Эзра говорит, что у меня есть чутье.

Изабель до сих пор ни о чем подобном не думала, но теперь она готова была согласиться с тем, что Скай действительно обладает тем самым чутьем, которое так необходимо художественному агенту. За время учебы в лиге она не раз с ходу определяла, что пойдет, что нет и почему.