Истинные цвета - Мортман Дорис - Страница 68

Глава 23

Санта-Фе

1988 год

Хейзел Штраус выросла в Кью-Гарденс, Куинс.

Мурэй и Перл Штраус были иммигрантами, которые, как большинство иммигрантов, приехали в Америку с языковой проблемой, традициями, которые плохо приживались на чужой почве, и надеждами на лучшую жизнь. Но было у Штраусов и то, что выделяло их среди беженцев, – татуировка из нескольких цифр на руках. За спиной у них был холокост.

В свои тридцать два Хейзел Штраус, или небезызвестная Скай, смертельно боялась поездов, собак и машин. Она летала на самолетах только в случае крайней необходимости – и то только с транквилизаторами. Она выросла без бабушки и дедушки, без братьев и сестер. Из близких родственников у нее были дядя и два кузена. В остальном ее окружали люди, которых сближало общее трагическое прошлое, а не кровные узы. Она не разделяла понятия случайного знакомства и дальнего родства. Все люди для нее делились на две категории – «знакомые» и «как семья». Она всех любила одинаково, для всех готова была на все и расставалась со всеми с равной легкостью. Впрочем, она либо защищала человека, рискуя собой, либо напрочь вычеркивала его из своей жизни. Середины для нее не существовало.

Скай отличалась явно невротическим складом характера и не один час провела в кабинете психиатра. Сама себя она частенько называла психованной. При этом ей удавалось оставаться привлекательной, самоуверенной и оригинальной женщиной, которая благодаря своим успехам в разных сферах жизни пользовалась уважением в кругу друзей и знакомых, не говоря уже о ее любовнике – красивом, преуспевающем хирурге-ортопеде. И все же Скай не покидала мысль о том, что ее родители не вполне довольны ею.

Радость родителей составляла краеугольный камень ее существования; ей хотелось оправдать их надежды на ее будущее, пусть даже они идут вразрез с ее собственными.

– Ты не понимаешь, как тебе повезло, – таков был всегдашний ответ родителей на ее попытки пооткровенничать. Это говорилось отнюдь не критически, а приглушенным тоном, каким обычно читались молитвы. Родители молили Бога о том, чтобы их дитя избежало тяжелой судьбы, которая выпала на их долю.

Когда бы Скай ни обращалась мыслями к родителям и родственникам, в ее сознании возникала череда печальных лиц. Они шумно веселились на свадьбах и религиозных праздниках, смеялись шуткам, смысл которых был понятен только им, танцевали до изнеможения. Скай многого не понимала, но чувствовала, что они скрывают какую-то тайну, которой не могут – или не хотят – с ней поделиться.

Это ощущение отдаляло Скай от семьи. Она каждый день видела номера на руках у родителей и подозревала, что именно здесь скрыта причина, по которой она не способна наслаждаться праздником жизни. Неотступное, неослабное, всепоглощающее чувство вины – мы выжили, когда другие погибли; мы едим, когда другие голодают; нам лучше, у нас есть больше, – не говоря уже о постоянно присутствующей ауре дурных предчувствий, мешало родителям и самой Скай жить, не опасаясь, что в любой момент может что-то произойти.

Скай понимала их. Понимала значение излюбленного выражения родителей: «Чем меньше знаешь, тем лучше», равно как и их нежелание обсуждать чьи-то проблемы или недомогание. Не дай Бог кто-нибудь подумает, что у них в семье что-то не так! Гитлер в первую очередь отнимал жизни у тех, кто ослаблен и болен. Гитлер поощрял тех, кто доносит на соседей. Гитлер собирался уничтожить целый народ только на том основании, что это евреи. Молчание – это единственный способ выживания.

И все же большую часть своей сознательной жизни Скай пыталась освободиться от цепей, которые привязывали ее родителей к прошлому. Вместо того чтобы стать тихой, незаметной учительницей в провинциальной школе, как хотелось супругам Штраус, Скай ворвалась в богемную среду Сохо и стала жить так, как в ней было принято. Она противилась жизненному укладу Штраусов своим ранним браком, долго выбирая между двумя противоположностями: Эзрой Эдвардом Кларком, человеком с Уолл-стрит, и итальянским скульптором, который полагал, что его сексуальные возможности с лихвой покроют недостаток таланта. Не стоит говорить о тех, кто составлял ряд претендентов в мужья, которые не выдерживали никакой критики.

Но вот тут-то она и встретила Сэма Хоффмана. Сказочного принца. Идеал ее родителей: еврей, преуспевающий врач, красив, умен, предан своей семье и влюблен в их дочь до беспамятства. Их союз казался правильным Сэму и утомительно скучным Скай. Неужели она влюбилась в него потому, что их брак может сделать счастливыми ее родителей? Или потому, что он может сделать счастливой ее? На протяжении пяти лет Скай то подпускала его ближе, то отталкивала; то радовалась тому, что все получается, то рушила все в одночасье. Она не забавлялась. Она испытывала судьбу.

Сэм оказался терпеливым, как святой, но даже его терпение было не бесконечным.

– Мисс Хейзел, – сказал он ей однажды у нее дома. – Я прошу вашей руки. Этот простой вопрос подразумевает столь же простой ответ. Варианта два: первый – «Да, я люблю вас и хочу остаток жизни провести рядом с вами»; второй – «Нет, я не люблю вас, но давайте останемся друзьями».

Приехав в Санта-Фе в июне восемьдесят восьмого года, Скай намеревалась задать Изабель два вопроса: согласится ли она быть свидетельницей на их с Сэмом свадьбе в декабре, и станет ли «гвоздем программы» на открытии ее галереи в октябре.

Изабель несказанно обрадовалась.

– Что касается свидетельницы, то можешь не сомневаться, – ответила она, посмеиваясь над подругой, которая в тридцать два года впервые решила примерить хомут семейного счастья. – А ты еще что-то говорила о галерее…

– Да, представь себе! Я открываю собственную галерею! Я! Толстая маленькая Хейзел Штраус из Куинса!

Скай откинулась на спинку дивана и расхохоталась. Затем посерьезнела и выжидательно посмотрела на подругу.

– Ты просто оскорбила бы меня, если бы попросила об этом кого-то другого, – отозвалась Изабель.

– Я очень-очень рада. – Скай вдруг замялась, засмотревшись на свое обручальное кольцо. – Послушай, а что ты скажешь, если я сообщу тебе, что мой проект финансирует Филипп Медина?

Изабель остолбенела. Скай была ее лучшей подругой, ей она безоговорочно доверяла. Но в Филиппе она уверена не была.

– Послушай, Из. Решать тебе. Если тебя это задевает, я откажусь. Мы обо всем забудем, не стоит нервничать понапрасну. А если ты не против, то я подпишу контракт и вышлю его тебе. Пусть твой адвокат просмотрит.

Изабель понимала, как важно это для Скай. По правде говоря, для нее это тоже было прекрасной стартовой площадкой. Она больше никак не связана с Джулианом: у него, конечно, оставались права на многие ее картины – в том числе на серию «Видения в голубом», – но не на те, что были у нее. Если она выставит свои работы и они будут проданы, он обязан предоставить ей пятьдесят процентов от сделки. Но самое главное, теперь она могла заключить контракт с кем угодно. Предложение Скай устраивало ее более всего.

– Мне необходимо выставляться, – задумчиво проговорила Изабель, притворяясь, что размышляет. – А твое имя известно в прессе и среди коллекционеров. Ты, возможно, принесешь мне настоящий успех. Я согласна. Я буду рада, если ты выставишь мои работы в своей галерее. Пусть твой адвокат позвонит мне завтра утром.

Неделю спустя Скай сообщила Изабель, что Филипп приезжает в Нью-Мексико на праздник, который устраивают Джонас и Сибил по поводу ее помолвки с Сэмом.

В то время как Изабель старалась забыть Филиппа, Миранда и Луис пришли в неописуемый восторг. Сначала Скай и Сэм объявили о своей помолвке – одного этого уже было достаточно, чтобы их пульс учащенно забился, – Джонас и Сибил устраивали грандиозную вечеринку в Ла-Каса в честь новобрачных, и в довершение всего в Санта-Фе приедет Филипп Медина!

Он остановился в их отеле. Сначала возникла некоторая неловкость. Изабель держалась подчеркнуто корректно, даже устроила Филиппу экскурсию по окрестностям, но все время сохраняла дистанцию. Медина принял ее правила игры и строго следовал им, не рискуя нарушить. Вечером Миранда устроила праздничный ужин в честь гостя, на котором присутствовали также Джонас и Сибил, Сэм и Скай и Ребекка с мужем Маком.