"Наследие" Печать Бездны - часть 1 - Седов Вячеслав - Страница 25

Несколько непривычно было видеть то, как отголоски тех времен перемешались здесь, в глубине Тределя, с островитянскими традиционными постоялыми дворами. На стене возле камина висел вырезанный из дерева щит, где красовался отпечаток вымазанной в саже руки. Черная Рука — знак старейшего пиратского братства четырех островов. Феникс потер усталые глаза и еще раз обратил свой взор на эту насмешку над своим самомнением как знающего укромные места наемника. Нет, тот самый «герб» и без прикрас и наперекор всем канонам геральдики, но не просто мазня бесхитростного художника, а со смыслом. Четыре пальца, по числу четырех обитаемых островов вблизи Материка: указательный — Палец Демона, от того значения, которое ему приписывали феларские святоши, сиречь «перст зла указывающий на мир Света»; безымянный — остров Четырех Копыт, так как такое название ему дали люди, а кентавры издревле почитали невозможным называть как бы то ни было свои земли, то бишь дар Творца; мизинец — остров Отчаяния, так как там очень редко оседали действительно стоящие представители морского братства, под чьим началом имелось более двух судов, скорее неудачники с одной хлипкой посудиной, неизвестно каким чудом еще державшейся на плаву и столь же скверной командой из беглых каторжников; наконец, средний палец — остров Туманов, где в кабаках Джирилингла собирались самые отъявленные головорезы, среди которых нередко попадались и те, кому посчастливилось отхватить себе феларский патент на грабеж и уничтожение имперских судов. Средний палец выбрали в качестве символа, происходившего от довольно грубого жеста человекоящеров, и он был адресован всему Материку в целом, так как, не смотря на усилия канцелярий и объединенных флотилий Зарана, Сильвании и Феларов, пиратство так и не удалось изжить полностью, и его корни еще крепко держались за берег острова Туманов. Пятый же палец, большой, оставался символом времен, когда только зарождалось пиратство и первые его представители укрывались на покинутых островах Восьми, где никто не додумался бы их искать, так как после первых войн, еще до переселения на Материк, от колыбели народов мало что осталось. Собственно, это и оказалось главной причиной массового переселения под эгидой орденов стихий, как утверждали многие скептики из числа хронистов той эпохи.

Смешение феларско-пиратской и островитянской традиции под одной крышей не заставило себя долго ждать и навстречу вошедшим полетели «приветствия» разношерстной публики:

— Каким попутным ветром занесло?!

— Оставь, это ж крысы сухопутные!

— Шли бы вы отсюда, нелюди, пока по-хорошему… Разворачивайте ноги и семь футов под килем!

За словами последовали многочисленные островитянки, засеменившие навстречу сбившимся у входа, как оказалось «черного», наемникам.

— Братва, это ж шлюхи! — не сдержался Гортт, которого окружили девушки, бойко затараторившие что-то на своем языке, щупая гнома во всех местах.

— Это не шлюхи, их называют… — хотел было поправить приятеля и заодно блеснуть знаниями Карнаж, безуспешно пытаясь отбиваться от назойливого и непосредственного любопытства, со стремлением потрогать новых и столь необычных гостей.

— О! Шлюхи!!! — обрадовано рявкнул Тард, протиснувшись меж полукровкой и рыжебородым гномом.

«Ловец удачи» сдался и не стал продолжать, тем паче самобытные манеры островитянских жриц любви под влиянием скорых на руку пиратов явно претерпели определенные изменения если не на острове в целом, то в этом борделе точно.

К гостям вышла и сама хозяйка заведения, что становилось очевидно по дорогим одеждам женщины и замысловатой прическе. Взгляд ее довольно крупных глаз для островитянки, что выдавали в ней полукровку, остановился на Карнаже, так как благодаря его росту он возвышался над спинами девушек, а не был скрыт ими как гномы.

Островитянки потащили моряков и наемников в разные стороны, рассаживая их за свободные столы или, если места не находилось, увлекая за собой по лестнице в верхнюю залу. Феникс бросил озадаченный взгляд на Гортта, что вел себя до визита в это место достаточно трезво и осмотрительно. Но гном не просто попал под чары обольстительниц, как прочие. Он вполне ясно посмотрел на «ловца удачи» и успокоительно кивнул — здесь их точно никто не тронет.

— Эй, Феникс! Чего застыл?! — окликнул полукровку один из членов команды, — Только и умеешь что ли, как девок травить? Показать что еще можно с ними делать!?

Моряк скабрезно улыбнулся и схватил островитянку, сопровождавшую его, за ягодицу. После чего тут же получил удар в зубы, которые оголила та самая улыбка. Перепуганная островитянка отскочила от подступившего к моряку полукровки. Карнаж молча, не говоря плохого слова, поднял за грудки не в меру острого на язык шутника и прижал к стене. Изрыгаемый поток ругательств остановил сильный удар затылком о стену, после чего «ловец удачи» деловито и жестко принялся считать бедолаге ребра, поминутно добавляя коленом в живот, чтобы у моряка не нашлось еще воздуха для острот и брани.

— Пущай потолкуют! — объявил Гортт капитану и его помощнику под одобрительным кивком Бритвы.

Хозяйка борделя протиснулась в первые ряды зрителей и с каким-то странным удовольствием наблюдала сцену экзекуции, ловя каждое движение красноволосого полукровки.

Моряк свалился на пол, выплевывая кровь и выбитые зубы. Карнаж шагнул в сторону накрытого стола, бросив напоследок:

— Не тебе учить меня, неблагодарный кусок дерьма.

Гортт вовремя подсуетился, сев рядом с Фениксом, так как по недовольному ворчанию моряков и угрюмому молчанию наемников становилось ясно, что «ловцу удачи» никто не желал составить компанию за одним столом, а харчеваться в одиночку среди наемников было дурной приметой. Общее негодование вызванное, на взгляд присутствующих, столь бесчестным побоищем, вскоре улеглось. Все они слишком изголодались за время, прошедшее с отплытия из Шарграда и по обыкновенной стряпне, и по женской ласке.

Однако, пусть смешение феларских и островитянских традиций в заведении цвело бурным цветом, все же, убийцам драконов, как и всем прочим, была предложена трёдельская кухня и только она, за исключением напитков. Стряпня островитянских поваров вряд ли подошла бы под определение «обычной» и для моряков и для наемников, не говоря уже о приборах, которые составляли всего пара палочек. Гортт хмыкнул, озадаченно переводя взгляд то на одну, то на другую, что зажатые в его огромных руках казались тростиночками. В портовых заведениях, где их с Тардом потчевали до этого, все же предлагались ножи и ложки. Некоторые моряки изловчились и показали-таки недюжинную ловкость и сноровку в обращении с этими нехитрыми приспособлениями. Наемники, кряхтя и поминутно чертыхаясь, тоже взялись за освоение причуд островитянских трапез. А Тард сидел в такой же позе глубоких раздумий, как и рыжебородых соотечественник, и его глаза точно так же блуждали меж двух тростиночек на шершавых ладонях. Многозначительно переглянувшись гномы дружно и крепко обласкали на фивландском островитян и их матерей.

Гортт повернулся к Карнажу, уминающему принесенное островитянками так, что аж за ушами трещало. Полукровка шустро орудовал палочками и гном решился, выбрав все-таки одну «тростиночку», и неуклюже насадил на нее нечто, слепленное из вареного риса с куском свежей рыбы поверх.

Тард посмотрел на «ловца удачи», пытаясь разглядеть мечущуюся меж блюд руку с зажатыми в ней палочками, проворчал под нос нечто о том, куда изобретатель «ковырялок» может их себе засунуть, после чего схватил сразу несколько кусков с подноса своей громадной пятерней.

— Я смотрю ты зубы считать мастак… — пробубнил Гортт с набитым ртом так, чтобы это услышал только Карнаж.

Полукровка остановился и, не поднимая головы от тарелки, ответил:

— Мастак. Но толку от простых зуботычин бывает мало.

— Согласен, — кивнул гном, — Мертвые не кусаются. Только полегче с морячками нашими в дальнейшем. Лады?

— Лады.

— Всегда приятно иметь дело с быстро схватывающим собеседником.