Жемчужина Санкт-Петербурга - Фернивалл (Фурнивэлл) Кейт - Страница 37

Валентина почувствовала, как общее настроение переменилось. От появившейся надежды глаза пленников подземелья просветлели, а сердца забились быстрее.

— У вас есть спички, господин министр? — холодно произнесла девушка.

Он нахмурился.

— Есть.

— Свеча быстро тает. Нужно сохранить ее.

— Что?

— Нужно погасить свечу.

Темнота была кромешной. И это устраивало Валентину. В темноте она могла спрятаться. Теперь она даже удивлялась, что когдато туннели пугали ее.

«Йенс, вернись к нам».

Все шестеро расселись на холодной земле кругом, прикасаясь друг к другу ногами таким образом, чтобы никто из них в этой абсолютной тьме не почувствовал себя оторванным от остальных и не подумал, что остался один на один с крысами, шмыгающими из туннеля в туннель.

Валентина не видела, а скорее чувствовала рядом с собой, справа, министра.

— Вы чудесное и прекраснейшее создание, душа моя, — вполголоса проговорил он. — И вы слишком умны, чтобы подчиняться чужой воле, тем более что и сами вы не лишены ее. Примите совет от старого служаки: пользуйтесь оружием, данным вам самой природой.

— Оружием?

— Величайшим оружием, душенька. Вашей красотой.

— Знаете, что на самом деле величайшее оружие? — произнесла она в темноту. — И то, чего у меня никогда не будет?

— Что же это?

— Быть мужчиной.

Он усмехнулся. Валентина услышала короткий прерывистый смешок и почувствовала, что Давыдов кивнул, подтверждая ее правоту.

Она погибла?

Аркин задал себе этот вопрос тысячный раз. Валентина погибла?

Он не хотел ее смерти. Не хотел, чтобы она погибла или пострадала. Или испугалась. Он опешил, когда вдруг осознал, до чего ему хочется, чтобы она осталась жива. До сих пор он убивал только незнакомых людей и по необходимости, но на этот раз все было иначе. Лицо Валентины преследовало его. С того самого мгновения, когда прозвучал взрыв, он не мог отделаться от этого видения.

Аркин посмотрел на окно ее комнаты, но там не горел свет.

Он стоял рядом с «Турикумом» у парадного входа и ждал, стараясь не думать о холоде. Ждал. Половина его распроклятой жизни прошла в ожидании. Наконец министр Иванов с женой, и он, и она в тяжелых меховых шубах, спустились по лестнице и, не произнося ни слова, сели в машину. Они смотрели в разные стороны и молчали. Дело обычное, но Аркину было неприятно осознавать, что сейчас, когда эти люди лишились дочери, они не находили ничего, что связывало бы их. Неужели между ними больше ничего не осталось?

Движение на дороге было оживленным, но он позволил себе мыслями вернуться в прошлое, к разговору с Сергеевым.

— Царь собирается ехать осматривать новую водопроводную систему, — сказал тогда Аркин другу. — Это наш шанс.

— Ты это точно знаешь?

— Точно. Медсестра у нас дома только об этом и болтает. Ее пригласили сопровождать старшую дочь Ивановых. Так вот, эти подземные туннели — идеальное место.

— Черт бы побрал мою руку, — прорычал Сергеев. — Изза нее я не смогу тебе помочь. Я еще не спускаюсь под землю.

Аркин похлопал его по здоровому плечу.

— Да, дружище, знаю, но твой брат спускается.

После этого они раздали товарищам винтовки, и в тот день, впервые за многие месяцы, он позволил себе напиться. Ему нужно было снять напряжение, которое, точно существо с когтями и клыками, жило внутри него, заживо сжирало его изнутри.

Министр Иванов вышел из автомобля, коротко кивнув жене на прощание, и направился в министерство на набережной, а Аркин развернул машину и поехал обратно на Невский. Остановившись у модного дома мадам Моник, он вышел, открыл дверцу и, хоть у них это и не было принято, подал руку хозяйке, помогая ей спуститься с подножки. В ту минуту она показалась ему очень хрупкой. Строгие черты лица ее как будто расплылись и потеряли уверенность. Приняв помощь, она вышла из машины, остановилась под синим с белым навесом перед входом в магазин и поблагодарила его.

— Я на час, не дольше, — сказала она водителю.

— Да, сударыня.

Аркин купил газету и сел в машину. Ничего интересного он не нашел. В туннеле произошел несчастный случай, обвалился потолок — вот и все, что они написали. Ни о бомбе, ни о планировавшемся покушении в газете не было ни слова. Сволочи! Он проклинал и царя Николая за его непостоянство. Не будет царя, и весь прогнивший режим развалится, как карточный домик, потому что ему не на что будет опираться. Когда хозяин рассказал, что его императорское величество в тот день вместо того, чтобы отправиться в туннели, поехал с детьми в Царское Село кататься на коньках, Аркину захотелось завыть. Чего все ждут? Где бунты, где мятежи? Когда же придет тот прекрасный новый мир, ради которого он продал свою бессмертную душу?

Наконец госпожа Иванова вышла, и он завел мотор. Пропустив грохочущий трамвай, отъехал от тротуара перед какойто каретой с монограммой владельца на двери, но вид роскошных магазинов и ресторанов лишь усилил его досаду. Ведь он искренне верил в то, что в скором времени все подобные заведения будут принадлежать простому русскому люду. Не в силах больше видеть этого, Виктор прибавил скорость.

Неожиданно раздавшийся звук удивил его. Сперва он подумал, что переехал кошку, потому что это был истошный вопль, от которого волосы зашевелились на голове. Крик резко оборвался, но Аркин уже успел понять, что этот звук шел у него изза спины. Он развернулся и увидел, что его пассажирка сидит, сложившись пополам и уткнув лицо в ладони. Она стонала.

Аркин свернул к обочине и остановил машину.

— Вам плохо, сударыня?

Меховая шуба не пошевелилась, но глухие стенания продолжались. Какоето время он с сожалением смотрел на скрюченную фигуру, а потом вдруг подумал, что ведь это он сам причина ее мучений. Он довел ее до этого, когда приказал заложить в туннеле бомбу. Аркин вышел из автомобиля и подошел к пассажирской двери. Ветер едва не сорвал с него форменную фуражку.

— Сударыня, — произнес он.

Громкие стоны прекратились, но она не распрямилась. Соболья шуба вздрогнула, и послышались приглушенные всхлипы. Водитель сел рядом. Это было против всех правил, но ему было наплевать. Он не прикасался к хозяйке, не пытался заговорить, просто сидел рядом. Когда она наконец перестала всхлипывать и опустила затянутую в перчатку руку на сиденье между ними, он накрыл ее своей ладонью. Прикосновение перчаток — нехитрое утешение. Шли минуты. Прохожие поглядывали на них с удивлением, но Аркин не обращал на это внимания.

— Спасибо, — раздался наконец ее шепот.

Медленно, точно поднимаясь из морских глубин, женщина встала и, вздрогнув всем телом, вздохнула. Она не посмотрела на него, не убрала руку, но спина ее снова выпрямилась, и слезы уже не душили ее.

— Может быть, она еще жива, — негромко произнес Аркин.

— Я не верю в это.

— Не теряйте надежду.

Рот ее искривился в неком подобии улыбки.

— Я уже много лет, как потеряла надежду.

— Напрасно. Надежда — это то, что придает смысл нашей жизни.

— На что мне надеяться?

— На то, что ваша вторая дочь выздоровеет. На жизнь, которая стоит того, чтобы жить.

Она повернула к нему лицо, и в ее голубых глазах он отчетливо увидел холодное, бесконечное одиночество. Меховая шапка ее сползла набок, и выбившийся изпод нее локон повис у щеки. Ему захотелось поправить шапку, уложить на место локон, сделать так, чтобы сама жизнь этой женщины вновь преисполнилась гармонии и порядка.

— А ваша жизнь стоит того, чтобы жить? — спросила она.

— Конечно.

Она обвела его внимательным взглядом, как будто впервые увидела жесткие темные волосы шофера, линию его рта и настороженное выражение глаз. Ее рука была попрежнему накрыта его ладонью.

— Спасибо, — снова сказала она.

Женщина откинулась на синюю кожаную спинку сиденья и закрыла глаза. Аркин увидел, как под почти прозрачными веками заметались ее глаза, беспокойные, как его сердце, и стал ждать, пока она найдет в себе то, что даст ей силы успокоиться. Потом, когда с неба посыпался снег, он вернулся на свое место и повез ее домой.