Меч и корона - О’Брайен Анна - Страница 111

— Мое сердце принадлежит вам, — сказала я ему.

Вот! Наконец я это выговорила!

— Прекрасно.

— И я люблю вас.

Почему мне казалось, что это так трудно произнести?

— Знаю, что любите. Еще бы не любили! Вы поедете со мной в Англию.

— Поеду.

— Да, чуть не забыл…

Я еще не успела осмыслить его самоуверенного утверждения, будто он и раньше знал, что я не просто влюбилась в него на время, а мы уже чуть не мчались вниз по ступеням; впрочем, рука Анри, обвившаяся вокруг моей талии, твердо поддерживала меня.

— Вы слышали, что сообщил мне гонец о Людовике? Он взял себе новую жену. Констанцию, девушку из Кастилии. Они в начале нынешнего месяца обвенчались в Орлеане.

— Вот как.

Кажется, я немного растерялась. Понимала, что Людовик женится снова, но как-то смутно представляла себе это.

— Людовик вступил в союз с Альфонсо Кастильским, — продолжал рассказывать Анри. — Как вы полагаете: он собирает силы в связи с тем, что восходит солнце моей славы?

Я засмеялась. В конце концов, какое мне дело до женитьбы Людовика?

— Совершенно в этом уверена. Бедная девочка! Я непременно закажу мессу о том, чтобы она сумела выжить в этом царстве вечной скуки. И чтобы сумела родить несчастному Людовику сына.

Ненадолго Анри задержал на мне свой взгляд, но я без труда выдержала этот взгляд — хитрый, слишком умный и проницательный. Потом он удовлетворенно кивнул:

— Людовик никогда не годился вам в мужья. Я лучше. И я всегда вам это говорил.

Анри открыл мне дверь замка, подтолкнул, а сам быстрым шагом пошел в противоположном направлении, к конюшням.

— Да, еще одно. — Он остановился, обернулся ко мне. — Я не возьму с собой в Англию этого червяка из Вентадоэра [96].

— Отчего же?

— Чтобы он вздыхал и строил вам глазки? Богом клянусь, этого я не допущу. А спеть настоящую бодрую песню он не в состоянии даже под угрозой смерти. Я предоставляю вам самой известить его об этом. Если он попадется мне на глаза, я могу просто свернуть ему шею как дезертиру, самовольно оставившему лагерь.

Значит, Анри берется за меня решать, поедет со мной мой трубадур или нет? Он уловил огоньки, вспыхнувшие в моих глазах.

— Вы станете оспаривать мое решение?

Я подумала. Потом подумала хорошенько.

— Нет, не стану.

— Вот и хорошо. А то мои воины станут ронять слезы о неразделенной любви прямо в кружки с пивом. Теперь ступайте и сделайте все, как надо, любовь моя…

Наверное, он сразу же позабыл обо мне, но на сердце у меня стало легко; я пошла наблюдать за тем, как укладывают мои вещи в дорожные сундуки, одновременно думая о том, как сообщить моему трубадуру, что предмет его любви покидает его. Слово Анри — закон.

В моих покоях царила неразбериха. Что брать? Как решить — то платье взять или это? Туфли — с золотым шитьем или без шитья? А мантию — то ли с горностаевой опушкой, то ли без опушки? В конце концов, я взяла все. Потом поразмыслила и добавила еще десять теплых нижних юбок. Как сказал Анри, кто знает, что может понадобиться, а в Англии холодно.

Я — королева Англии?

Эта мысль мне понравилась.

Эпилог

Девятнадцатый день декабря 1154 года

Лондон, Вестминстерское аббатство

Так холодно! Я изо всех сил сжимаю зубы и стараюсь не вспоминать о первых впечатлениях от этого города, который будет теперь моим домом по меньшей мере несколько месяцев каждого года. Вдоль улиц навалены сугробы грязного снега, то здесь, то там — пятна гололеда, готовые стать ловушкой для того, кто зазевается, повсюду — густой слой отбросов и навоза, а Темза вся покрыта льдом. И как бы ни хотелось мне оказаться сейчас в Аквитании, я должна быть именно здесь, коль на этом настаивает Анри. Уж это я понимала.

Высокие своды собора над головой давят на меня, воздух режет ноздри, словно острый охотничий нож, несмотря на то, что какая-то добрая душа позаботилась поставить рядом со мною жаровню. Легкие содрогаются всякий раз, как я вдыхаю воздух, хотя моя талия и обернута двумя теплыми нижними юбками. А выдох вылетает из ноздрей облачком белого тумана, Как и у всех английских баронов, коим хватило ума явиться сегодня сюда. А те лорды, что предпочли отсутствовать под предлогом нездоровья или дурной погоды… что ж, я не завидую им, когда они встретятся для беседы со своим новым государем. Это все равно что оказаться на острие меча.

Анри Плантагенет явился сюда потребовать того, что принадлежит ему по праву. И вместе с ним явилась я.

Ног я почти не чувствовала. Пальцы на руках покраснели и опухли от холода, я спрятала их под мантию, сжав в кулаки.

Приходится дорого расплачиваться за то, что я приехала сюда. Нестерпимо болят обмороженные места на лице, руках и ногах. И все же ничто — да, ничто! — не сможет омрачить мне нынешний день.

Слева от меня в тени громадной колонны стоит Аэлита. Кажется, сделавшись вдовой, она решила не расставаться со мной ни за что, даже в Англию приехала. Ну, об этом я не жалею. Мне приятно ее общество, когда Анри то и дело чем-нибудь занят. Она поддерживает меня без слов, одним взглядом — так повелось с тех пор, как мы вместе с нею ждали прибытия в Бордо Людовика Капетинга, который сватался ко мне. Тут мое внимание привлекает сын, которому сейчас год и три месяца. Агнесса держит его, а он брыкается и хнычет. Я чувствую, что сейчас он разбушуется. Он еще слишком мал для таких церемоний, однако я решила, что он должен быть здесь. Может, он ничего этого и не запомнит, но я потом стану ему рассказывать, как на его глазах отца и мать короновали королем и королевой Англии. И тут он перестал хныкать: юный Жоффруа протянул руку и отвлек моего сына, заговорщицки улыбнувшись и, по-видимому, пообещав ему какую-то новую проказу. Жоффруа — славный мальчик.

Торжественным шагом выходит вперед Теобальд, архиепископ Кентерберийский. Его широкое лицо лучится удовольствием: он добился для Англии того, что хотел. Я украдкой бросаю взгляд на Анри. Все, что я вижу на его лице, — горячее нетерпение поскорее завершить эту церемонию, однако это нетерпение он сегодня обуздывает твердой рукой. Анри прекрасно понимает, как важно все происходящее и какое впечатление он должен произвести на подданных.

Позади остался месяц с лишним тягостного ожидания в Барфлере, месяц морских штормов, ураганных ветров и вздымавшихся горами волн, из-за которых мы вынуждены были сидеть смирно, как пригнанные на рынок овечки. Потом Анри уже не мог больше вынести ожидания. Он ведь был не овечкой, а хищником — беспокойным, словно лев в клетке, какого я видела когда-то в Византии. Я слегка улыбнулась этим воспоминаниям.

— Мы уже целый месяц торчим здесь! — почти кричал Анри, укоризненно тыча пальцем в пространство.

— Это всем нам известно, — спокойно заметила я ему, хотя его гнев и отчаяние выводили из равновесия и меня.

— И совсем рядом — я туда доплюнуть могу! — Анри снова ткнул пальцем куда-то вперед. — Там Англия, у которой уже шесть недель нет короля. Кто знает, какие козни там затеваются, пока чертовы бури одна за другой держат меня здесь прикованным!

— С этим вы ничего не можете поделать. И там все знают, что вы приедете, как только сможете.

Анри отшвырнул книгу, которая на целых пять минут завладела его вниманием.

— Я рискну. Завтра я отплываю, что бы там ни было.

И пошел к двери, на ходу выкрикивая распоряжения.

Этого я в общем-то ожидала, и все равно сердце у меня екнуло, страх затопил душу.

— Анри! Не надо! Вспомните «Белый корабль», — крикнула я ему вслед.

Я говорила об ужасной трагедии, в результате которой прервалась бесценная жизнь. При кораблекрушении Генрих Первый потерял своего единственного сына, и страна оказалась ввергнута в кровавую пучину гражданской войны, ибо ее бароны не пожелали подчиниться женщине, Матильде, матери Анри. Неужто и я отдам его морю, потеряю, как потерял Генрих Первый свет очей своих? Допустить, чтобы Анри погиб в пучине морской — нет, этого я не вынесу.