13-й Император. «Попаданец» против Чертовой Дюжины - Биверов Андрей Леонидович - Страница 49

Спустя пару минут он поднял взгляд и пристально посмотрел на меня:

— А теперь выясняется, что ни черта мы не знали и не понимали. Расскажи, чего ты хочешь?

— Чего я хочу? — тут был мой черед задуматься. — Я хочу, чтобы в страну вернулась справедливость. Разве справедливо, что несколько сотен тысяч живут в роскоши, а миллионы голодают из-за этого? — я развернул здесь заранее заготовленную и даже отрепетированную речь. Надеюсь, она не звучала слишком пафосно и по-мальчишески горячо. Суть же речи сводилась к попытке хотя бы немного уменьшить разрыв между дворянством и крестьянством, ну и хоть как-то облегчить тяжелую жизнь последних. Закончив свое пламенное выступление, я откинулся на спинку кресла и, схватившись за стакан с глинтвейном, принялся пить, внимательно наблюдая за дядиной реакцией.

— Слышится мне в твоей речи сильное влияние французской коммуны, — задумчиво заметил великий князь. — И еще этих немцев, Маркса и Штейна.

— А что в том плохого, дядюшка, — улыбнулся я, — немцев мы еще со времен Петра стали привечать и слушать. Да и что уж скрывать, немецкой крови в нас с вами куда больше, чем русской, разве не так?

— Так-то оно так, Николай, — с недовольством посмотрел на меня дядя. Видимо, я задел не слишком приятную для него тему. — Но ты не забывай, что мы есть и будем семьей русской, царской. По духу и по вере мы люди русские, православные.

— Я не это имел в виду, — увел я разговор в сторону от скользкого национального вопроса, — суть моих слов в том, что идея здравая, подлежит рассмотрению, неважно, откуда ее почерпнули. Немцы говорят правильно. В любом обществе есть борьба сословий и классов. Лишь положение государя столь высоко, что ему чужды интересы любого сословия. Его ноша тяжелее и тягло больше, чем у любого другого. Он ответственен за все, что происходит в стране. Только государь может быть источником высшей власти и высшего суда — он беспристрастен и потому справедлив. В России же, к моей глубокой скорби, царь стал лишь primus inter pares среди дворянства. Скажите, дядюшка, вы ведь тоже считаете себя принадлежащим к этому сословию?

— Пожалуй… да! — кивнул Константин. Похоже, с такой точки зрения он ситуацию не рассматривал.

— А ведь на самом деле, как представитель императорской семьи, к ним не принадлежите, — убеждал его я. — Ваше положение настолько же выше дворянского, насколько их — выше крестьянского и мещанского. Нам с вами надлежит заботиться о стране в целом, а не принимать навязанное нам представление о необходимости служения дворянскому сословию и защиты его интересов.

— Ладно говоришь, — усмехнулся князь. Чувствовалось, что моя позиция ему понравилась.

— Считаю, — ринулся я ковать железо, пока горячо, — что жалованная бабушкой нашей Екатериной Великой грамота дворянству от 1745 года развратила служивое сословие. Оглянитесь, дядюшка, оглянитесь, — с жаром продолжал я. — Разве вы не видите, что правит сейчас в России отнюдь не императорская фамилия? Чиновники имеют больше весу и силы, чем мы с вами. Получая чины и титулы, они служат уже не за совесть, нет. Они служат за деньги. Слова же «верность», «честь», «бескорыстие» им, как мне кажется, и вовсе не свойственны. Этакое обязательно условие для продвижения по службе — полное отсутствие совести.

— Положим, я тоже не в восторге от чиновной братии, — поморщился князь, — но ты, мой мальчик, все же преувеличиваешь. Не так уж они и плохи. Да и заменить их некем.

— Отнюдь, — с жаром возразил я, — можно заменить, можно и нужно. Потому и готовится сейчас указ о земских собраниях.

— Слышал, батюшка твой пестовал сию идею, — заинтересовался Константин, — говоришь, уже указ подготовлен?

— Да, — гордо кивнул я, — и указ, и порядок избрания земских собраний и управ. Однако, — тут я замялся, дабы подобрать нужное сравнение, — чиновничество, как чующий загонщиков дикий зверь, стремится избежать этого. Оттягивают, разными уловками, все далее и далее момент принятия решения.

— Вот как, — задумчиво молвил великий князь. — Меня это не удивляет. Но вижу я, ты большие надежды на земское представительство возлагаешь?

— Да, — кивнул я, — земство, будучи введено в империи, способно разрушить два мифа, на которых и держится вся чиновная братия. Первый в том, что чиновники хорошо работают, а второй в том, что им не сыскать замену.

Константин заулыбался в ответ на это замечание. Мифы про чиновничество его развлекли.

— Дядя, скажу вам честно, у меня нет уверенности, что мне удастся продавить необходимые для империи законы в одиночку, — подошел я к главной части разговора. — Признаюсь честно, уже сейчас мои начинания вызывают сплетни в коридорах власти. Почти в открытую говорят о моей молодости и незрелости как о главном недостатке. Мне необходимы союзники, разделяющие мои взгляды и обладающие мудростью и зрелым взглядом, которого мне, признаться, недостает. И на данный момент единственный, к кому я могу обратиться, — это вы.

Константин ничего не сказал, однако я почувствовал, что такое мнение ему лестно. Тем временем я продолжал свою пылкую речь.

— Только сообща мы, представители царской фамилии, сможем преодолеть сопротивление закостеневших в своем отсталом консерватизме чинуш. Я обращаюсь к вам не только как к родственнику, не только как к уважаемому мной, умному и талантливому человеку, искренне верящему в Россию и ее будущее, но и как к опытному царедворцу и председателю Государственного совета. Мне необходима ваша помощь, дядя!

Затянулось длительное молчание. Великий князь глубоко задумался, видимо просчитывая варианты ответа. Наконец он глубоко вздохнул и сказал:

— Хорошо, Николай. Ты меня убедил. Я буду помогать тебе настолько, насколько это в моих силах. Признаюсь честно, до разговора с тобой на многие вещи я смотрел под другим углом, но тебе удалось поколебать мою точку зрения. Идеи твои мне близки, и я разделяю видение твое в вопросах государственного управления. Посему, — тут он широко улыбнулся, — можешь на меня рассчитывать. Хотя я не совсем понимаю, чем практически я могу тебе помочь в данное время, ты сейчас весьма крепко держишь все нити власти, на мой взгляд, — добавил он.

У меня отлегло от сердца. До самого конца я не был уверен, что Константин не отделается от меня парой вежливых и ни к чему не обязывающих фраз.

— Мне необходима ваша помощь как председателя Государственного совета, чтобы провести необходимые законы для способствования земской, крестьянской и судебной реформам. Вы, дядюшка, обладаете несомненным влиянием и авторитетом, чтобы способствовать этому. В силу того, что критика моих начинаний возрастает и главный упор в ней делается на мою неопытность, мне бы хотелось, чтобы вы от своего лица представили эти законы.

— То есть ты хочешь, чтобы я выдал подготовленные тобой законы за свои. Я правильно тебя понял? — нахмурился великий князь, идея ему не понравилась.

— Отнюдь, это было бы не умно и не честно по отношению к вам, — возразил я. — Я передам вам лишь проекты законов, которые хотел бы провести в жизнь. И хотел бы, чтобы вы рассмотрели их, обговорили со мной возможные поправки и, если идеи наши схожи, отстаивали их в Госсовете.

Тут нужно сделать отступление. Я, зная несговорчивость своего дяди, его обиду на меня и мою семью, заранее провел кое-какую подготовительную работу. Чтобы заполучить столь ценный, пусть и своенравный, кадр, можно было и попотеть. Дядя любит быть в центре внимания? Любит купаться в лучах славы? Мы ему это устроим! Устроим так, что мало не покажется! Будет у нас продвигать самые что ни на есть либеральные реформы, потому что, как оказалось, большинство из запланированных мной преобразований уже разработаны и проработаны его сторонниками. Мое честолюбие легко перетерпит, если слава, а вместе с ней и прочие неприятности достанутся моему дядюшке. Кстати, будет моей подушкой безопасности, так сказать. Первый будет принимать удары всяческих консерваторов и бомбистов, а заодно возглавлять умеренных либералов. Короче — то, что надо. А я буду, весь такой в белом, одергивать его, если что-то будет уж слишком. Видя, как загорелись глаза Константина, я понял, что попал в точку.