Долгая дорога к дому (СИ) - Ефимов Алексей Иванович - Страница 43

Хотя земля вокруг была безжизненной, они ехали по ясно различимой дороге. По сторонам щебень был черным, на самой дороге — светло-серым и под высоким солнцем казался голубым: она вилась по темной равнине ярко-голубой лентой и вблизи, перед носом машины, становилась совсем синей. Цвет пути манил воображение, суля смутные и необычные возможности, и Элари погрузился в мечты о новых удивительных краях, которые ему придется увидеть.

7.

К полудню небо окончательно очистилось. Лишь над Малау стояла ровная полоса облаков: струясь и разрываясь клочьями, они неизменно висели над плато, словно огромный зыбкий плот. В сиянии ясного солнца вся гора окуталась синей дымкой. Сквозь неё просвечивали красновато-фиолетовые ребра скалистых круч. Там и сям причудливыми пятнами глубокой синевы по ним плыли облачные тени.

— Там, на плато, мы обучаем девушек из Кумы, — сказала Иситтала. — Сейчас их там пять или шесть сотен. Там роскошные луга. Они разводят на них скот и никогда не спускаются вниз. Мы отсылаем туда сильных и воинственных девчонок, когда им исполняется двенадцать. Лишь в восемнадцать лет они возвращаются в долину. Наши юноши навещают их только раз в год — забирают скотину на убой и приносят все вещи, какие они не в силах изготовить. Каждый наш парень мечтает попасть туда — хотя дорога туда трудная, да и обратная не легче. Но их прибытие — большой праздник. Он длится несколько дней.

Да уж, подумал Элари — несколько сотен крепких, здоровых девчонок, целый год не видевших ни одного мальчишеского лица… он мог представить, что это за праздник — костры, мягкая трава… и никакой одежды.

— Их столько же, сколько и девушек, правда? — спросил он. Иситтала кивнула:

— Это самое разумное соотношение.

— Но никаких детей?

— Там суровая жизнь.

Элари попытался представить, какой может быть жизнь на этом травяном острове посреди необозримых равнин. Получилось что-то вроде рая — хотя он и понимал, что страшные осенние бури и зимние снега делали его похожим, скорее, на ад. Он вновь внимательно посмотрел на подругу. Не может ли быть, что…

— Я выросла там, — подтвердила Иситтала, взглянув на него. — Не помню, чтобы мы голодали — но мерзли мы постоянно. Жизнь там такая же, какая была десять тысяч лет назад. Мы ходили босиком от снега до снега. Попасть туда можно только добровольно — но уйти можно лишь закончив обучение. Уходят только две из трех.

— А третья? — тихо спросил юноша.

— Третья остается на Малау.

Элари не задал вопроса: всё и так было ясно.

8.

— Там ужасные зимы, — продолжила Иситтала, — но тот, кто встречает весну, становится тверже стали. Я выжила лишь потому, что каждый раз хотела увидеть Атхима… знаешь, очень странно быть влюбленным в парня, которого видишь всего несколько дней в году… но без любви там нельзя жить. Юноши приходят в день весеннего равноденствия — и тот, кто видел один такой праздник, очень постарается дожить до следующего. Мне было лишь четырнадцать, когда…

— Ты потеряла невинность? — смущенно закончил Элари. Почему-то он не ощущал ревности — только любопытство.

Иситтала усмехнулась — краем рта.

— Трудно сказать… Мы спали в землянках, у огня… все нагишом, в одной куче, — и, если какая-нибудь девушка ложила руку не туда, куда следует… я просто делала то же, понимаешь? Зимой ночи длинные, и в нашей землянке творилось…

Элари вдруг стало очень жарко. Он понимал, что должен возмутиться неприличным поведением подруги… но ему было очень интересно её слушать. Она открывала ему целый огромный мир, о котором он совершенно ничего не знал.

А часы неразличимо шли, солнце спускалось всё ниже и уходило в сторону. Голубой цвет дороги сменился красновато-серым, массив Малау затянулся сизой мглой и детали её уступов исчезли, — но снег, всё столь же яркий, приобрел серебряный оттенок — словно удивительно плотное белое облако улеглось на синевато-фиолетовом, воздушно-легком троне.

Южные отроги Ансы виднелись уже совсем близко. Пёстрые холмы с темными вершинами были испятнаны серо-зеленовато-бурым различных оттенков и горы казались руинами заплеснивевшей, разрушенной и обветшавшей земли. Ничего не росло на этой рыхлой бесплодной почве, лишь у самого устья долинок возвышались круглые кочки, плотно поросшие кустами с неестественно темной зеленью и адскими шипами. Зной и духота, едкая соленая пыль царили в этих затхлых горах.

Левее и ниже, на спускавшейся к морю наклонной равнине, они заметили какое-то животное, — оно медленно двигалось вдоль берега. Расстояние было слишком велико, а их бинокли слишком слабы, чтобы рассмотреть его в мареве нагретого воздуха. Видно было лишь, что оно серого цвета и большое, но Элари вдруг пробрали мурашки: ему показалось, что форма этого существа была слишком… изменчивой.

— Что это? — наконец спросил он.

— Это морок, — сухо ответила Иситтала, почти не разжимая губ. — Там нет ничего, что могло бы оставить след, — но чем ближе ты к нему подходишь, тем более реальным он становится. Если ты подойдешь слишком близко — он убьет тебя.

Элари счел за благо прекратить расспросы. Казалось, само это место приносит несчастье — когда Иситтала наехала на острый камень и правая передняя покрышка лопнула со звуком, похожим на звук выстрела, он едва не завопил от страха. Машину резко повело влево и она чуть не опрокинулась. К счастью, у них было два запасных колеса, — но возня с домкратами и гаечными ключами оказалась нелегкой и, к тому же, серый призрак попытался приблизиться к ним. Иситтала вскинула винтовку и по равнине замелькали огоньки: её пули рвались в ярких оранжевых вспышках. Элари оставалось лишь гадать, чем они начинены. Ни одна, казалось, не попала в цель, но морок, тем не менее, исчез, — причем, никто из них не заметил, когда именно это случилось. Когда колесо, наконец, заменили, было уже слишком поздно ехать дальше. Пришлось разбивать лагерь — и, хотя Элари ни за что не согласился бы ночевать в таком месте, файа почему-то не разделяли его страхов.

Стараясь убедить себя, что вокруг и впрямь нет ничего опасного, он побрел по окрестностям лагеря — и незаметно увлекся. На темной вспученной равнине там и сям зияли идеально круглые впадины, заполненные красным песком. Ближе к горам, с высоты, под заходящим солнцем, неглубокие котловины этих впадин казались красной медью, обрамленной черным железом бугров. На широких размывах светло-желтых глинистых песков очень резко выделялись оторочки черного щебня. Пейзаж был столь странным, что казался Элари видениями другой планеты.

Когда он вернулся к лагерю, уже темнело. Ветренный алый закат освещал мрачную равнину, изрытую странными ямами и усеянную не менее странными буграми. Они спокойно поели, но никто из них не лег спать — казалось, что все ждут чего-то.

Ночь выдалась такой темной, что Элари не различал лица подруги, даже когда прижимался губами к её губам. Они занимались любовью так яростно, что спальный мешок стал слишком тесным и жарким для них. В поисках местечка поудобнее, они скатились в одну из круглых впадин — и здесь, на прохладном песке, Элари вновь овладел Иситталой. В густой тьме он не видел её — лишь ощущал. Их тела сплетались, выгибались, извивались — но, что бы Элари ни делал, это казалось ему недостаточным. Наконец, он распластал подругу на животе, сунул руки под грудь, щипая и крутя её соски. Её вскрики, её судорожно приподнявшийся тугой зад, его жесткие пальцы, его яростно скользящие вверх-вниз мокрые бедра, жгучее солнце удовольствия, пылающее внизу живота, дикая боль в босых ногах, упершихся в какие-то колючки — всё это казалось ему жертвой той тьме, что нависала над ними медленно кружащейся воронкой. Она опускалась всё ниже и Элари уже почти чувствовал её — она душила его, он судорожно хватал ртом воздух — но его движения становились всё более яростными. Он был уже весь мокрый, но не ощущал усталости — в нем жила только темная страсть. Доносившиеся издалека вскрики говорили, что и Санам с Иккином занимаются тем же — и это тоже разжигало его огонь. Тело Иситталы бешено двигалось под ним. Наконец, её движения стали короткими, быстрыми, тугими — и Элари выгнулся дугой, теряя сознание от невыносимого наслаждения. Казалось, что тьма, закружив, уносит его, его семя вырывалось в ослепительных вспышках, все более ярких — и, как-то вдруг, всё исчезло.