Осеннее наваждение - Евсеев Олег - Страница 7

А вот и первые заставы Петербурга уж показались недалече. Боже, скорее бы! Едва доложившись начальству о возвращении из отпуска, я бросился разыскивать своего приятеля Августа, квартировавшего в одном из доходных домов на Литейном. Не могу сказать, чтобы он сильно обрадовался моему появлению, но я уже к тому времени привык к скупым чувствам барона — кровь есть кровь, это только мы — русаки — открыто выражаем то, что думаем и ощущаем. Еще мой папенька говаривал: «Тем и сильна земля русская, что мы коли пьем — так ведрами, а уж ежели бьем — так наповал!» Узнав о выздоровлении моей матери, впрочем, фон Мерк искренне поздравил меня, даже приказал денщику выставить бутылочку шампани.

— А что, Август, бывал ли ты без меня у князя? — с деланной небрежностью спросил я, наслаждаясь напитком и возможностью вытянуться на удобном, хотя и несколько потертом, диване.

— Да, бывал несколько раз, — скромно отвечал барон. — Все выражали тебе соболезнование и крайне беспокоились за состояние твое и матушки.

— А что ж Полина Матвеевна? — продолжал интересоваться я, тщетно пытаясь словами заглушить участившийся стук собственного сердца. — Здорова ли?

— Что же с ней сделается? Здорова, конечно. Хотя, помнится, с прошлой недели несколько мрачновата, но, уверен, это — всего лишь обычные девичьи уловки.

— Уловки… с какою целью? — насторожился я.

— Ну, ты понимаешь, — несколько смешался фон Мерк, — просто женское кокетство — и ничего более.

— Так она с тобою кокетничала?

— Возможно. А отчего бы ей со мною не кокетничать? — с некоторым цинизмом спросил барон, насмешливо поглядывая на меня. — Или ты думал, что с твоим отъездом весь Петербург должен был не вылезать из церквей и предаваться унынию?

Несколько покоробленный этою фразой, я поспешил перевести разговор на другую тему, покамест обдумывая, как бы мне вывести невозмутимого остзейца на откровенность. Фон Мерк с удовольствием поддержал меня, живо описывая прелести вольготной службы в отсутствие государя, покинувшего столицу с целью обширной инспекции отдаленных российских провинций. Я слушал его, и меня ни на минуту не покидало ощущение какой-то недосказанности с его стороны, словно барон что-то скрывал от меня, и, клянусь, я начал догадываться, что именно.

— Послушай, Август, тебе не кажется, что пришла пора нам уже объясниться? — не выдержав, перебил я его словоизлияния.

— Не совсем понимаю, на какую тему, но… изволь, — после некоторого колебания тихо произнес фон Мерк.

— Мы никогда с тобою не обсуждали это, но, уверен, время настало, — мучительно подбирая слова, начал я. — Скажи откровенно, как ты относишься к Полине Матвеевне?

Фон Мерк долгое время молчал, этак задумчиво подрыгивая ногою и рассматривая игру пузырьков в бокале. Очевидно было, что отвечать ему не очень-то хотелось и он по привычке проигрывал в голове варианты своих ответов и их возможные последствия. Оторвавшись, наконец, от созерцания шампанского, он поднял на меня свои холодные голубые глаза и неохотно молвил:

— Она чрезвычайно мила и непосредственна, но едва ли может меня заинтересовать, если ты об этом…

— Ты сейчас искренен со мною?! — вскочил я.

— Ну разумеется, — усмехнулся барон, посмеиваясь над моею горячностью.

— Господи, Август, ты не представляешь, какой камень снял с моей души! — кинулся я обнимать его. — Я полюбил ее, и даже не представляю, чтобы я делал, если бы ты испытывал к ней те же чувства! Как твой друг я должен был бы уступить тебе и не мешать вашему счастью, но что бы я тогда делал со своим сердцем?

— Полноте, Павел, ты как дитя, — снисходительно похлопал меня по плечу фон Мерк. — Да разве в Петербурге только одна девица на выданье? Да и потом, рановато нам еще думать об этом.

— Как ты можешь так говорить? — накинулся я на него. — Она — единственная, она — просто прелесть! А сейчас не обидишься ли ты, ежели я покину тебя?

— Лети, лети, коли невтерпеж. — Август слегка подтолкнул меня к дверям и показал на прощание язык. О, мой добрый друг! Как я был признателен ему тогда!

Свистнув у дома «ваньку», я помчался к знакомому дому на Мойке, заранее предвкушая встречу с Полиной. Ветер безжалостно бил мне в лицо вперемешку с ледяным дождем, но я, казалось, не замечал его, со стороны, вероятно, напоминая помешанного. Встреченный стареньким слугою, я попросил его доложить обо мне генералу, и был сопровожден в гостиную, где с нетерпением ожидал появления Матвея Ильича.

— А, подпоручик, — радушно воскликнул Кашин, жестом прося меня усаживаться поудобнее. — Слыхал, будто уезжали вы на родину по болезни родных?

— Да, благодарю вас, матушка поправляется, — пытаясь обуздать охватившее меня волнение, как можно спокойнее отвечал я. — Все ли у вас благополучно? Погода ужасная, надеюсь, все здоровы?

— Бог милостив, все здоровы, — несколько сник генерал. — Да вы, верно, голубчик, не меня, старика, пришли проведать, а Полину? Ну-ну, вижу по глазам, меня, брат, не проведешь! Сейчас прискачет, ланюшка моя… Ты вот что, друг мой, — несколько интимно склонился ко мне Кашин, понизив голос. — Просьба у меня к тебе есть, правда, несколько деликатная… — Он замялся. — Что-то неладно с ней в последнее время, ипохондрия какая-то, что ли, черт ее задери. Но ты пойми, одно дело — грустить в тридцать лет, а тут — совсем еще девочка, казалось бы, живи да радуйся, ан нет! — Матвей Ильич негодующе прихлопнул себя по ляжкам. — Так вот, попросить тебя хочу. Человек ты, я вижу, простой, душевный, и к дочери моей с симпатией относишься… Порасспроси ее, может, тебе что скажет? Я уж говорил с Владимиром, да не открылась она ему, как он ни хитрил.

— Матвей Ильич, — с жаром произнес я, — поверьте, для вас и Полины Матвеевны я готов решительно на все. Мы не так давно знакомы, о чем я весьма сожалею, но, прошу верить мне, готов сделать все, что только может зависеть от меня ради ее благополучия и счастья!

— Верю, братец, верю, — успокоенно откинулся в кресло генерал. — Но ты, однако ж, того!.. — Он шутливо погрозил мне пальцем. — Голову ей не морочь, не до глупостей сейчас! Ладно, пойду, сам ее кликну!

И вот, наконец, тихим, почти воздушным шагом в гостиную вошла та, которая уже несколько недель заставляла трепетать мое несчастное сердце. Увидев Полину, я сразу же отметил ее необычайную бледность, впрочем, удивительно к ней идущую, и какую-то сурьезность. Удивляясь невнимательности обычно проницательного фон Мерка, я, пылая, подошел к ней и почтительно прикоснулся губами к ее почти фарфоровой руке, с трудом ограничивая себя одним поцелуем.

— Рада вашему возвращению, Павел Никитич, — сдержанно улыбнулась Полина. — Papa уже сообщил мне, что с вашей матушкой все хорошо, позвольте мне разделить с вами это облегчение. К тому же, не стану скрывать, мне немного не хватало вашей искренности и открытости.

— Я недостоин таких чувств с вашей стороны, Полина Матвеевна, — дрожащим голосом почти прошептал я. — Хотя, видит Бог, ежели бы знал, что вам и взаправду не хватает моего скромного общества, я вернулся бы на пару дней раньше, даже если бы для того пришлось загнать всех лошадей империи.

— Кажется, вы научились в своей рязанщине безбожно льстить, — улыбнулась она. — Уж не хаживали вы там на балы к губернатору или к какому-нибудь председателю казенной палаты, упражняясь в острословии на тамошних розовощеких девицах?

— Помилуйте, — возразил я, безмерно поражаясь собственной развязности. — С тех пор как я узнал вас, для меня более не существует никого дороже, чем вы, не говоря уж о розовощеких девицах. Томные взгляды тысяч их я готов променять на одну только вашу улыбку.

— Боже, да подле вас опасно находиться, — снова улыбнулась Полина.

— Позвольте поднести вам небольшой souvenire. — Я протянул ей заветный листок. — Господин Пушкин был столь любезен, что не смог отказать мне в этом пустячке, особенно когда я рассказал ему о вас.

Полина с недоверием взяла у меня стихи, пробежала их глазами, посмотрела на меня, пробежала еще раз и вдруг вся просияла, невольно заставляя радоваться и меня.