Осеннее наваждение - Евсеев Олег - Страница 8

— Я даже не верю, что он написал это для меня. Как вам это удалось? Вы давно знакомы? Говорят, он очень непрост в общении, а в последнее время — просто нелюдим!

— Древний восточный поэт Низами сказал: «Чтобы понять всю красоту Лейлы, надо смотреть на нее глазами Меджнуна». Я только описал вас Пушкину, остальное он увидел сам.

Господи, как я был признателен тогда своему другу по Кадетскому корпусу Антонию Пилецкому, обладавшему поистине нечеловеческой памятью и поражавшему меня, деревенского увальня, своими энциклопедическими познаниями в истории и литературе. Сколько вечеров и ночей я провел, слушая его негромкий, выразительный голос, декламирующий мне целые главы, Гомера, Саади и даже «Телемахиды» Тредьяковского. К несчастью, этот юноша, обещавший быть славою России, не дожил и до восемнадцати, унесенный во время пребывания у родителей в Малороссии эпидемией холеры.

— Павел Никитич, вы сегодня решили окончательно покорить меня, — удивленно смотря мне в глаза, произнесла Полина. — Целый воз комплиментов, Пушкин, восточные поэмы… Такое впечатление, будто вы провели это время в капище поэтов, а не в бесконечной дороге в деревню и обратно на скверных лошадях.

— Это все только потому, Полина Матвеевна, — пытаясь перекричать уханье молота в собственной голове, выпалил я, уже не понимая, что делаю, — что с самой нашей первой встречи я безумно люблю вас, люблю и не знаю, что мне делать с этим!..

2

…Надобно было видеть, как посмотрела на меня после этих слов Полина, целая гамма чувств пробежала по ее чертам: здесь были и удивление, и жалость, и умиление, и страх, и восторг… И только одного не увидел я в ее взгляде — ответного чувства.

— Милый, милый Павел Никитич, — прошептала она, нежно коснувшись пальцами моей руки. — Да кабы вы только знали все мои обстоятельства, то кинулись бы прочь из этого дома и никогда более не вспоминали бы обо мне.

— Вы не знаете меня, — так же шепотом возразил я, перехватывая ее пальцы и страстно целуя их. — Ничто на свете уже не может заставить меня разлюбить вас. Вам стоит только сказать — и я устраню все препятствия на своем пути!

Она печально покачала головой, при этом локон с ее виска выбился из прически и изящным русым завитком тоже грустно покачивался в такт движениям головы.

— Позвольте, друг мой, взамен на вашу откровенность быть откровенной и мне. Для начала — я несвободна…

— Как, вы помолвлены?! — вскричал я.

— Нет, но моя несвобода еще хуже любой помолвки, — со слезами на прекрасных серых глазах молвила Полина. — Потом, даже если опустить этот пункт, я не знаю, что бы ответил папенька на ваше предложение. Не секрет, что мы, женщины, не вольны в своих решениях, как бы ни хотелось нам идти, подчиняясь одним лишь сердечным привязанностям. И последнее… — Она испытующе посмотрела прямо мне в душу. — Не стану скрывать, Павел Никитич, мои чувства к вам покамест далеки от любви, хотя ваше общество мне несказанно приятно. Вы открыты, правдивы, честны, уверена, вы не способны к предательству и до конца жизни останетесь рыцарем одной дамы, можно только позавидовать ей! Но этого еще недостаточно для моего согласия.

Земля, казалось, разверзлась у меня под ногами, и я полетел вниз, в бездну, с пылающими от отчаяния щеками, непокорными своими вихрами и одною только мыслью, колоколом бьющейся в пустой чугунной голове: «Не любит! Не любит! Не любит!..»

— Полина Матвеевна, — уцепился я слабеющими руками за последний на пути моего низвержения в ад безысходности выступ надежды. — Давайте определимся: что для вас в этом списке первично — ваша несвобода, папенька или отсутствие чувств ко мне? Ежели последнее — то я покину вас навсегда, и вы более не услышите обо мне, чего бы мне это ни стоило. Ежели остальное — то давайте попробуем что-то сделать с этим…

— Если для вас это столь важно, то моя несвобода — самое главное из всех препятствий, — ответила Полина и ужас объял ее лицо. — Он не позволит мне даже помыслить о чем-то, что ему не понравится!

— Да кто же это, черт возьми?! — Я сжал подлокотники кресла столь сильно, что они заскрипели. — Назовите мне имя — и я вызову его на дуэль!

— Тише, прошу вас, — с болью простонала Полина. — Он может услышать нас, и тогда вы ничего не сможете сделать для меня!

— Умоляю вас, — я был настойчив, — расскажите мне всё, вы никогда не раскаетесь в этом!

Полина испуганно огляделась и, нерешительно вздохнув, поведала мне историю, которую я попытаюсь воспроизвести ниже как бы от ее лица с максимальной достоверностью.

Рассказ Полины Матвеевны

— Вы помните, друг мой, нашу встречу, когда прямо перед вашим отъездом вы посетили наш дом вместе с бароном? Это был мой последний спокойный день, когда я жила обычной повседневной жизнью девицы, не отягощенной особенными сложностями и заботами, и думающей лишь о том, как бы понравиться красавцам-офицерам, не зная, впрочем, для чего — так, из одного лишь кокетства… Вечером я прошла к себе в спальню, вспоминая наш с вами вальс и легкомысленно напевая его, и, едва затворив за собою двери, вдруг услышала чей-то голос. Он негромко, с придыханием звал меня по имени и доносился, казалось, из темного, неосвещенного угла спальни. Я, полагая, что это всего лишь обычное утомление после длинного дня, взяла подсвечник, напряженно всматриваясь в темноту, подошла ближе и — о ужас! — обнаружила в углу человеческую фигуру…

Впрочем, уже тогда я почувствовала, что, несмотря на человеческие очертания, что-то было в ней… не такое, как у людей, что-то потустороннее. Это был высокий мужчина, одетый в наглухо застегнутый длинный черный сюртук странного, не нынешнего, фасона, и черный же галстух, с необычайно бледным лицом, обрамленным темными, порядочной длины прямыми волосами. Особенно меня поразили его глаза — они были даже не светлыми, а прозрачными, тогда я даже не была уверена, есть ли у него зрачки. Он стоял в углу — весь прямой и черный, только голова у него была склонена вперед, словно он обиделся на меня за что-то и смотрел исподлобья.

От страха я не могла произнести ни слова и с несколько минут только смотрела на него, держа в дрожащей руке подсвечник с проливающимся прямо мне на пальцы воском, пока он достаточно мягко не взял его у меня и поставил на комод.

— Кто вы, сударь? — наконец, вымолвила я, раздумывая, кричать ли мне или все это — лишь галлюцинация.

Черты его лица странно исказились, словно в дьявольской усмешке одними лишь бескровными губами, и внезапно он исчез, будто бы его и не было. Я некоторое время простояла в оцепенении, глядя на свои закапанные воском пальцы и стоящий на комоде подсвечник, понимая, что мне это не показалось, что таинственный незнакомец был наяву в моей спальне. Охваченная непередаваемым ужасом, я выбежала прочь, примчалась к моей нянюшке и улеглась к ней, сославшись на страшный сквозняк в своей комнате. Всю ночь я так и не сомкнула глаз, мучительно вглядываясь в кромешную темноту, не видя и не слыша ничего, кроме завывания ветра за окном. Если бы я знала тогда, что это было только началом!

С тех пор я несколько дней старалась позабыть о ночном визитере, больше гуляя с братом и его гувернером, выходя решительно ко всем, навещающим папеньку и меня, даже радуясь зачастившему к нам после вашего отъезда фон Мерку. Не то чтобы я была в восторге от его общества, тем более что в основном время он проводил с папенькой, нежели со мною, но, во всяком случае, я была не одна! На третий день поздно вечером, когда я уже засыпала, незнакомец появился вновь. Я почувствовала легкое дуновение, словно бы приотворилось оконце, и сквозь ресницы увидела склоненную надо мною стоящую фигуру. Он, казалось, изучал меня своими прозрачными глазами, при этом бледное лицо его совершенно ничего не выражало. Впервые я заметила, что зрачки у него все-таки были — но серого, теряющегося на фоне ледяных глаз цвета.