Кодекс Люцифера - Дюбель Рихард - Страница 121

– Я плохо управляюсь с арбалетом, – произнес полный ненависти голос за его спиной, – но с пяти шагов попаду в цель размером даже с яблоко. А ты стоишь лишь в четырех шагах от меня, поэтому… поэтому… – Голос ослабел и исчез.

В голове Киприана гудел колокольный звон. Сквозь него он услышал второй голос. Молодому человеку понадобилась пара секунд, чтобы понять, что он говорил, потому что его обладатель изъяснялся на латыни.

– В этих скалах больше расселин, чем палат во дворце Папы в Риме. В отличие от молодой дамы у меня есть арбалет, и тот из вас, кто первым сделает глупость, будет мертв. Повернитесь медленно, оба.

Киприан повернулся. Он увидел молодую женщину, которая сначала ударила его, а потом угрожала, – рослую крепкую фигуру в грязном темном плаще с капюшоном, глубоко надвинутым на лицо. Ее руки без оружия свисали по сторонам, и единственное, что выдавало ее состояние, – ритмичное сжимание и разжимание кулаков. Киприан почувствовал, как его наполняет волна удивления и любви и одновременно такое внезапное, захватывающее чувство неузнаваемости человека, которого, как думал, он изучил вдоль и поперек, что оба чувства не оставляли места ни для вздоха облегчения, что Агнесс жива и, очевидно, невредима, ни для потрясения от того, что им обоим угрожал доминиканский монах, глаза которого они видели через толстые, наполовину потускневшие стекла очков над канавкой арбалета.

Единственное преимущество, которое у них было, – это то, что доминиканец не знал, что перед ним на самом деле два союзника. Соответственно, прицел арбалета постоянно перемещался с юноши на девушку и наоборот.

– Станьте ближе друг к другу, – тяжело дыша, приказал доминиканец.

Киприан поднял руки, чтобы показать ему, что у него нет оружия. Потом медленно перешел на место, где его с нетерпением ждала Агнесс. Он старался не смотреть на нее, потому что сам не был уверен в том, какие чувства отразятся на его лице. Агнесс опустила голову в капюшоне и смотрела в землю. Ему показалось, что он видит, как дрожат ее плечи, но он не решился посмотреть на нее подольше.

– Ты говоришь по-латыни? – спросил монах.

Киприан изобразил полное непонимание:

– А?

Доминиканец фыркнул и взглянул на Агнесс:

– А ты знаешь латынь. Можешь понять этого крестьянина? Спроси его, что он здесь ищет.

– Я не говорю на его языке, – возразила Агнесс.

– Если бы ты осталась там, снаружи, в лесу, я бы потерял твой след, – сказал доминиканец. – То, что ты пробралась сюда, было ошибкой. Я увидел твои следы в снегу – и мне ничего не стоило пойти за тобой.

– Скромность украшает, – произнесла Агнесс.

К удивлению юноши, монах вздохнул.

Киприан, в соответствии со своей ролью, переводил взгляд с одного на другую и что-то непонятно бурчал. Он понял, что при каждом его движении, каждом звуке монах отводил взгляд и нервно рассматривал его. Пожалуй, не помешает немножко его понервировать.

– Твое бегство было бессмысленным, – заявил монах. – Для меня важна Книга, и ничего больше. Ты не должна сгореть с ней, если она не должна. Но если ты будешь меня задерживать и дальше, твой конец наступит здесь и сейчас.

Агнесс не отвечала. Монах сделал рукой приглашающее движение:

– Пойдем со мной. Я слишком долго бродил в этом лабиринте, разыскивая тебя. Мои братья уже свернули лагерь.

Киприан избегал смотреть на расселину в скале, из которой внезапно появился доминиканец. Вместо этого он заломил вверх руки и начал громко причитать. Монах вздрогнул и снова направил на него арбалет.

– Раз уже до этого дошло, спрячься за мной! – вопил он с интонацией человека, якобы кричащего: «Что здесь, собственно, случилось? Я ничего не сделал! Отпустите меня домой!» Он надеялся, что доминиканец и в самом деле не понимает его речь. – Не бойся, он наш друг!

Понадобилось мгновение, чтобы Агнесс отреагировала, мгновение, когда арбалет начал медленно поворачиваться, а пальцы непроизвольно опускались на спусковое устройство. Киприану казалось, что Агнесс никогда не удастся сделать это – спрятаться за его спиной, а слабый голос в нем кричал: «Ты хочешь умереть за нее?» Другой, более громкий, отвечал: «Да!» Потом все замерло. Доминиканец медленно убрал палец со спускового устройства. Его бегающие глазки за стеклами очков были широко открыты.

– Твои братья, – дружелюбно сказал Андрей на ухо монаха, – не только сняли лагерь, но и разобрали палатки и как раз ведут переговоры с дьяволом о том, в какой круг ада их примут. А то, что ты чувствуешь на своей шее, – нож.

Киприан уставился на поблескивающее лезвие в пальцах Андрея, которое слегка прикасалось к горлу доминиканца. От ножа отделилась капля и стекла по шее. Монах сглотнул.

– Этот человек тебя не понимает, – сказал Киприан, смотревший на мир как сквозь толщу воды. – Попробуй на латыни.

– Я попробую этим, – сказал Андрей и прижал лезвие к шее монаха сильнее.

Тот медленно и с усилием опустил арбалет.

Киприан сделал большой шаг вперед, забрал оружие и прицелился в монаха. Глаза того за стеклами очков сузились. Юноша вспоминал о том единственном, долгом моменте, когда думал, что арбалет выстрелит и стрела попадет в него или в Агнесс, вспоминал о том, как монах сказал, что убьет Агнесс здесь и сейчас.

И тогда он выстрелил.

«Кто-то мне говорил, что если носишь оружие, то используешь его», – произнес голос Андрея в тишине, опустившейся на естественную арену после выстрела, в которой эхом отозвался хлопок тетивы.

Доминиканец посмотрел вниз, потом поднял голову, перевел взгляд на Киприана и сделал глубокий, похожий на стон выдох.

Андрей убрал лезвие от его горла и отступил в сторону. «Нож» был не чем иным, как сосулькой. Андрей сломал ее в пальцах и отбросил прочь. Колени доминиканца дрожали и уже начинали подкашиваться. Киприан выпустил арбалет из своих ставших бесчувственными пальцев. Он все еще видел призрачные изображения искр перед глазами, которые высекало из скал железное острие стрелы. После нескольких рикошетов она оказалась в узком проходе, из которого пришли доминиканец и Андрей, и все услышали, как где-то далеко она упала на землю.

Киприан обернулся, схватил капюшон Агнесс и снял его с ее головы. Ее лицо было грязным, глаза – большими, а губы – бледными. Он наклонился вперед, обнял ее и, не говоря ни слова, поцеловал в губы.

17

– Это праздник новой встречи, – сказал Андрей по-латыни доминиканцу. – Дадим им немного времени и устроимся поудобнее.

Он поднял арбалет и зарядил его стрелой, которая сначала была спрятана в рясе монаха, а теперь оказалась в его камзоле. Монах, который, казалось, все еще с трудом верил в то, что Киприан его не застрелил, согнулся и плюхнулся на землю, как мешок. Андрей присел на корточки рядом с ним. Трава там, где снег растаял, была почти сухой.

– Кто вы? – спросил монах.

Он владел латынью так, будто это был его родной язык. Андрей, знания которого были гораздо более скудными, хорошо понимал его.

– Представь себе, что этот вопрос я задал тебе, – сказал он.

Доминиканец молчал. Андрей сел таким образом, что Агнесс и Киприан оказались за его спиной. Слезы Агнесс и безмолвное бледное лицо Киприана, но еще больше их объятия разбивали его сердце. Перед ним возникал образ Иоланты, и он понимал, что не может допустить, чтобы сейчас его охватила печаль. Его голос звучал сдавленно, и он осознавал, что доминиканец это слышит. Глаза за стеклами очков смотрели на него, как глаза человека, привыкшего заглядывать в самую суть людей и определять их настоящее душевное состояние. Андрею стоило усилий не отводить взгляд.

– Твои братья мертвы, – сообщил он.

Глаза монаха сузились.

– Мертвы?

Он не спрашивал, отчего они умерли. В том, что это была насильственная смерть, никто не сомневался.

– Я предполагаю, что ты этого не делал, и я знаю, что мы этого не делали. Спроси себя, кто еще бродит по этому лесу с черными мыслями в голове. Знаменитых преступников этого лабиринта из скал я еще ни разу не видел. Как ты смотришь на то, чтобы подозревать двух своих коллег – монахов в черных рясах?