Журнал «Если», 1994 № 05-06 - Рогачев Владимир - Страница 7

Относительное спокойствие было нарушено «Динахом». Охранник с помощью скана обнаружил оружие у одного из пассажиров. Итог: два трупа и истерика в толпе. Посмотрев на новых покойников, Сигни устало и сокрушенно покачала головой и велела выбросить их вместе с остальными. «Военное положение!» — буркнула она, когда к ней с подскочил разгневанный Константин. И отошла.

«Сита», «Жемчужина», «Медвежонок», «Уинифред»… Они мучительно долго швартовались, высаживали пассажиров, выгружали их имущество и дюйм за дюймом выбирались из дока.

Сигни вернулась на «Норвегию» и забралась в ванну. Ей пришлось три раза вымыться с мылом, чтобы избавиться от тошнотворного запаха и столь же тошнотворных воспоминаний.

Для Сигни наступило несколько часов отдыха от жалоб и требований. Отдых для Сигни, но не для новой вахты «Норвегии».

Ночью у Сигни были покой, забвение, мужчина… один из спасенных с Маринера и Рассела, но привезенный «Норвегией». На любом другом корабле его разорвали бы в клочья. Он это понимал и ценил снисхождение Сигни. Экипаж «Норвегии» тоже не питал к нему симпатий. Он сознавал и это.

— Останешься здесь, — сказала Сигни, глядя на лежащего рядом человека. Его имя не играло никакой роли, в памяти Сигни оно мешалось с остальными. Иногда — обычно в полусне — она называла его чужим именем. Он не проявлял никаких чувств, только моргал — это означало, что он услышал. Ее интриговало это лицо. Выражение невинности… Ее всегда привлекали контрасты. И красота.

— Тебе повезло, — сказала она, и он отреагировал, как почти на любые ее слова: томным, безучастным взглядом. На Расселе с его рассудком сыграли злую шутку… Иногда в душе Сигни просыпалось что-то жестокое, грязное, возникало острое желание причинить боль — чтобы вытеснить из памяти настоящее убийство и ужас. Она порою проводила ночи с Граффом, или с Ди, или с любым, на кого падал ее выбор, но никогда не открывала этой части своей натуры тем, кого любила и ценила — экипажу, друзьям. Но нечасто доставались на ее долю такие рейсы, когда на душе было черным-черно. Нечасто поддавалась она этой болезни, самой распространенной болезни на Флоте, в замкнутых мирках, особенно среди тех, кто обладал абсолютной властью.

— Ты не против? — спросила она.

Он не был против, и в этом, возможно, было его спасение.

«Норвегия» стояла на приколе. Из рубки Сигни видела своих десантников на постах. У карантинного причала стоял последний фрахтер, в доках над головами сотен людей, медленно продвигающихся друг за другом под дулами ружей, ярко горели лампы…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПЕЛЛ: 2ДС.5.52

Слишком много ужасных впечатлений, слишком много… Взяв у теха чашку кофе, Дэймон Константин подошел к столу, оперся на него и уставился в глубину доков, свободной ладонью потирая глаза, словно хотел стереть боль. От кофе пахло антисептиком… Тут все провоняло антисептиком — запах впитался в поры, в слизистую оболочку носа, во все остальное…

Часовые стояли с винтовками наизготовку, в доках можно было не опасаться беспорядков. А в бараке «А» уже кого-то зарезали. Никто не мог объяснить, откуда взялось оружие. Вероятно, из кухни одного из покинутых в спешке доковых ресторанов — среди поваров нашелся разгильдяй, недооценивший опасность.

Дэймон вдруг осознал, что от усталости еле стоит на ногах. Станционная полиция так и не нашла преступника в очередях беженцев, дюйм за дюймом приближавшихся к столам паспортного контроля и распределения жилья.

Кто-то дотронулся до его плеча. Он повернул голову (шея отозвалась болью) и, моргая, посмотрел на старшего брата. Эмилио сидел в соседнем кресле, не снимая руки с плеча Дэймона. «Уже дополнительная»[3], — вяло сообразил Дэймон. В этом мире четко разграниченного бодрствования и сна, где братья Константины изредка встречались в центральной при пересменке, воцарилась неразбериха.

— Ступай домой, — мягко произнес Эмилио. — Моя очередь, хотя не знаю, имеет ли смысл кому-то из нас торчать здесь. Я обещал Элен отослать тебя. Судя по ее голосу, она чем-то расстроена.

— Ладно, — согласился Дэймон, не двигаясь с места. Не хватало сил. Пальцы Эмилио сдавили на миг, затем отпустили его плечо.

— Я следил за мониторами, — сказал старший брат. — Знаю, что на нас навалилось.

Дэймон плотно сжал губы (к горлу подкатил комок) и воззрился вперед. Не на беженцев, а в бесконечность, в будущее, несущее гибель всему, что казалось незыблемым и вечным. Пеллу. Их Пеллу — Дэймона, Элен и Эмилио. Флот присвоил себе право обречь их на смерть, а они ничего не в силах поделать. Слишком уж внезапно нахлынули беженцы, и у станции не осталось выбора.

— Я видел, как стреляли в людей, — произнес Дэймон. — И не помешал. Не мог ссориться с военными. Разногласия… привели бы к беспорядкам. Беженцы могли захватить всю станцию. Потому-то солдаты и стреляли, стоило кому-нибудь выйти из очереди.

— Дэймон, иди домой. Теперь это моя забота. Я что-нибудь придумаю.

— Нам не у кого просить помощи, только у агентов Компании. А это небезопасно. Не позволяй им лезть в эту кашу.

— Ничего, справимся, — бодро произнес Эмилио. — Всему есть предел — это понимает даже Флот. Он не может подвергать опасности Пелл, не рискуя собственной шкурой. Пускай вояки вытворяют все, что угодно, — подставить нас под удар они все равно не посмеют.

— Уже подставили, — буркнул Дэймон, фокусируя взгляд на очередях, пересекающих док. Затем он повернулся и посмотрел на брата — на свой собственный лик плюс пять лет. — По-моему, мы еще не до конца осознали, что произошло.

— Такое уже было, когда закрыли Тыловые Звезды. Ничего, мы выдержали.

— Две станции… До нас добралось шесть тысяч человек. Из пятидесяти тысяч? Или из шестидесяти? Где остальные?

— Надо полагать, в лапах Унии, — проворчал Эмилио. — Или погибли вместе с Маринером — никто ведь не знает, сколько там было народу. Может, кто-то добирается к нам на других фрахтерах или просто бежит куда глаза глядят. — Он откинулся на спинку кресла, по лицу пролегли угрюмые морщины. — Отец, наверное, спит. Мать, надеюсь, тоже. По пути сюда я задержался возле их спальни. Отец сказал: ты псих, раз сидишь в доковом офисе. Я ответил, что я тоже псих и, может быть, доделаю то, что не доделал ты. На это он ничего не сказал, но встревожился не на шутку… Иди скорей к Элен. Она тоже вымоталась — передавала наши распоряжения купцам, которые привезли беженцев, и расспрашивала их о чем-то. Дэймон, прошу тебя, ступай домой.

— «Эстель»! — внезапно догадался Дэймон. — Элен расспрашивала о фрахтере.

— Она уже дома. Устала, а может, расстроена… не знаю. Просила передать, чтобы ты, как освободишься, шел к ней.

— Что-то стряслось. — Дэймон тяжело поднялся, сгреб бумаги, спохватившись, придвинул их к Эмилио и поспешно вышел.

Миновав часового в конце коридора, что отделял квартиры станционеров от карантина, он очутился в неразберихе дока. От него шарахались туземные рабочие — эти пугливые мохнатые существа выглядели еще более чужеродными в дыхательных масках, которые им приходилось носить вне эксплуатационной зоны. Сейчас они добавляли суматохи, в лихорадочной спешке перенося и перевозя на тележках багаж приезжих и пожитки резидентов и визгливо перекликаясь между собой в безумном контрапункте с командами надсмотрщиков.

Он добрался на лифте до зеленой секции, прошел по коридору в свою квартиру… Даже здесь — нагромождение ящиков со скарбом, даже здесь клюет носом часовой из станционной полиции. Да, все нынче выбились из графика, особенно полиция.

Дэймон миновал часового, обернувшись на запоздалый смущенный оклик, отпер дверь и с облегчением увидел в комнате свет, услышал привычный стук пластиковой посуды в кухне.

— Элен. — Он вошел.

Жена смотрела на печь, стоя к нему спиной. На его зов она не оглянулась. Дэймон остановился, предчувствуя беду. Сработал таймер. Элен вынула из печи блюдо, поставила его на кухонный стол, повернулась и посмотрела на мужа. Спокойствие на ее лице было вымученным.