Хранители магии - Стивермер Кэролайн - Страница 58

— Существуют правила. Вы сами постарались в самом начале мне их объяснить. Помните?

— А вы еще не поняли? Правила могут на вас не распространяться — больше никогда. Послушайте, Сэмюэль. С моей помощью для вас нет ничего невозможного. — У Войси сверкали глаза. — Разве не этого вам хотелось с того дня, когда вы вошли в главные ворота?

Лэмберт знал, что ему нужно молчать. Его досада переросла в гнев.

— Вы ведь разрешили себе мечтать, не так ли? Стать свободным членом Гласкасла, равным любому другому? Вы будете свободны, и перед вами не будет закрыта ни одна дверь, ни одно знание не окажется для вас запретным. Вы сможете пойти куда угодно, говорить что угодно. Гласкасл станет вашим.

Лэмберт тряхнул головой. На этих условиях Гласкасл был ему не нужен. Стать исключением из всех правил? Оказаться там в качестве какой-то диковины? С него этого хватило. Ему хотелось заслуживать Гласкасла, быть там своим — но он ни капли не верил тому, что Войси может это осуществить. Даже лучший маг в мире не способен был произнести заклинание, чтобы Лэмберту внезапно оказалась знакома латынь. Нет — Войси был лгуном. Теперь это было ясно видно. Тогда почему его слова продолжали звучать в ушах?

Подумав об этом, Лэмберт вспомнил слова Джейн, когда она ясно дала ему понять, что означало бы пребывание в Гласкасле для нее. И он едко процитировал их Войси:

— Вставать ни свет ни заря и до хрипоты распевать гимны для вящей пользы всего сообщества? Есть жидкую кашу за двумя трапезами из трех? Господи, вот это предложение! Спасибо, не надо.

Казалось, Войси это позабавило.

— Как странно, Сэмюэль. Мне представлялось, что вы именно ради этого отказались бы даже от надежды на рай. Что ж, значит, я ошибся. Тогда, боюсь, вы не оставили мне выбора. Если вы не хотите добровольно помочь мне в испытаниях устройства «Аженкур», вам придется делать это по принуждению. Мне и правда очень жаль.

По голосу Войси не чувствовалось, чтобы он о чем-то жалел. Казалось, он очень доволен. Из черного саквояжа, в каком могли бы лежать врачебные принадлежности или хирургические инструменты, Войси извлек устройство причудливой формы, сверкающее, словно новенький горн. Он навел устройство на Лэмберта.

В мире было не так много вещей, которые Лэмберту не нравились бы сильнее, чем анчоусная паста и предсказание его судьбы. В этом списке значились боль, жажда и голод. Но на первом месте в списке ненавистных ему вещей стояло нацеленное на него оружие.

Не успело сверкающее устройство выровняться, как Лэмберт бросил пинту эля в Войси и нырнул под стол. Слыша наверху приятный хруст стекла, он пролез между ножками стола и бросился к двери в коридор.

Войси выругался.

— Ко мне! — крикнул он. Из соседнего коридора послышался приближающийся топот.

Лэмберт не стал дожидаться и смотреть, кто откликнется на призыв ректора. Он вырвался в коридор и бросился к ближайшей лестнице, попавшейся ему на пути. После того как он столько времени потратил на то, чтобы пробраться в приют Святого Хьюберта, он не намерен был уходить, не осмотревшись. Лэмберт поспешно поднялся наверх и попытался затеряться в мрачных переходах дома умалишенных.

Он преодолевал марш за маршем, площадку за площадкой, поднимаясь по все более крутым ступеням, пока шум преследования не затих далеко позади. Лэмберт решительно достал кольт "Миротворец», прихваченный с собой, и взял его наизготовку, ощутив холод металла в потной руке. Он медленно двинулся вперед. Глазам понадобилось несколько секунд на то, чтобы привыкнуть к полумраку. Он остановился и прислушался. Если у дерева, камней и плиток здания были какие-то присущие им звуки, то, передвигаясь по этажам, он их уловить не смог. Он слышал только шорох одежды при каждом своем осторожном шаге — и еще собственное дыхание и биение сердца.

Он оказался в пронизанном кислым запахом коридоре с чередой дверей. В каждой на уровне глаз находилась решетка для наблюдения, а внизу — прорезь, через которую можно было просунуть поднос с едой. Он осторожно прошел по коридору, заглядывая через решетку в каждую дверь, вдоль которой двигался.

Первая комната оказалась пустой, если не считать кошки, которая спала, свернувшись клубком на одеяле. Там был поднос с едой и питьем и лоток с песком в углу. Не похоже было, чтобы животное страдало от недостатка внимания. И тем не менее что-то в этом встревожило Лэмберта. Он потрогал дверь. Кошка, в одиночестве запертая в комнате. В этом было нечто неправильное. И кошка, которая спала настолько крепко, что даже не потрудилась поднять голову, когда кто-то оказался у двери? Это было просто неестественно.

В следующей комнате оказался грязный спаниель. Еда и вода рядом с ним казались нетронутыми. Когда Лэмберт проверил замок, пес поднял голову, но тут же уронил ее обратно на лапы, словно смирившись со своим одиночеством. Ни поскуливания, ни лая. Беспокойство Лэмберта усилилось.

Лэмберт проверил следующую дверь — и при виде того, что он там увидел, у него снова встали дыбом волосы. В комнате оказался взрослый олень-самец с четырьмя разветвлениями рогов. Животное бросилось к двери, как только Лэмберт тронул замок. Стук, с которым он налетел на дверь, глухо разнесся по коридору. Это был первый звук, который Лэмберт услышал за достаточно долгое время, так что от неожиданности он вздрогнул. Пока он смотрел сквозь решетку, олень прижался рядом, с широко раскрытыми глазищами и раздутыми в страхе ноздрями. Каждый его вздох, хоть он и был тихим, Лэмберт ясно слышал. Было неестественно, что олень стоит так неподвижно. Все это существо создано для стремительных движений — и то, что оно стояло настолько близко, что можно было рассмотреть каждый волосок на его шкуре, наполнило Лэмберта изумлением и смятением.

Часть беспокойства оленя передалась Лэмберту. Он вспомнил звуки вчерашней ночи и того оленя, который прошел в темноте за пределами круга света от его костра. Но действительно ли те звуки производил олень? Непонятное пребывание оленя в доме не объясняло всей странности его собственных ощущений. Здесь неправильно пахло, здесь царила неправильная атмосфера — и только прохлада пистолета в руке помешала Лэмберту поддаться желанию отступить. Ему хотелось прятаться до тех пор, пока он не разберется, с чем столкнулся. Но единственный способ это узнать — держаться твердо и идти дальше.

Лэмберт подумал о Кадвале и Полидоре. Удалось ли этим молодым людям сбежать, перебравшись через стену приюта? Или они до сих пор ищут выход? Или с ними случилось нечто совсем иное?

Олень продолжал стоять у двери — в совершенно неестественной близости. Лэмберт почти прижал лицо к решетке. Смущение и осторожность заставили его говорить очень тихо.

— Кадвал? Полидор? Фелл?

Ответа не было. Лэмберт прижался лбом к решетке, ругая себя за то, что ожидал отклика. Дать волю фантазии — это одно. А его поведение было вообще за гранью разумного.

Олень попятился и наклонил голову, готовясь к очередной атаке на дверь.

— Не делай этого. Ты только себе повредишь.

Лэмберт пригляделся к двери, проклиная темноту в коридоре. Из-за нее он даже не мог разглядеть детали дверной ручки и замочной скважины. Прикосновение сказало ему больше, чем зрение. Заперто — значит заперто. Немного поспорив с собой о том, насколько разумно пытаться отстрелить замок, Лэмберт двинулся дальше.

В остальных комнатах также оказалось по одному животному. Еще собаки, еще кошки, еще один олень — на этот раз молодая самочка.

— Джейн? — прошептал Лэмберт — и не получил ответа.

Он обнаружил одного барсука и одну недовольную чайку. В последней комнате, перед лестницей в дальнем конце коридора, оказалось одно кресло. В этом кресле лицом к двери, положив руки на подлокотники, выпрямив спину и решительно выставив вперед подбородок, сидела Джейн Брейлсфорд.

Лэмберт воззрился на нее, потеряв дар речи от радости, что нашел ее целой и невредимой. Джейн смотрела на него, широко раскрыв свои красивые глаза. Молчание между ними царило до тех пор, пока чувство облегчения, испытанное Лэмбертом, не трансформировалось в опасения.