Мэгги и Джастина - Кэролайн Джуди - Страница 29

— Самая любимая игра у генуэзцев — это национальная «морра», которой они предаются с неистовым пылом и ради которой они готовы рисковать всем, что имеют. Итальянцы вообще не очень богаты. В сравнении с немцами и англичанами даже бедны. Но азартом с ними не может сравниться никто, даже испанцы, болеющие за тореадора на корриде. «Морра» — это очень простая, но ужасно азартная игра, для которой требуется только десять пальцев и ничего больше, а они, между прочим, всегда под рукой.

Хотя каламбур получился не совсем удачный, Джастина рассмеялась. Она вообще чувствовала себя прекрасно. Позабыв о крахе своей театральной карьеры, о всех своих подозрениях в отношении Лиона, она просто лежала и слушала, оставив позади все свои сожаления, разочарования и горести.

А Лион тем временем продолжал:

— В «морру» играют двое. Один из них называет какое-нибудь число, например, самое большое из десяти — десять. Одновременно тремя, четырьмя или пятью пальцами он обозначает, какую долю его он берет на себя. Второй игрок наугад, не видя руки партнера, должен в свою очередь показать столько пальцев, чтобы числа, обозначенные обоими игроками, составили в сумме названное первоначально. Их глаза и руки до того наловчились и они проделывают это с такой невероятной быстротой, что непосвященному наблюдателю вроде меня было почти невозможно уследить за ходом игры. Но итальянцы такой народ, что не могут оставить незамеченным ни одно мало-мальски важное событие, которое могло бы отвлечь их от жары. Игра — это лучший способ. Ну, и, конечно, как только двоим из генуэзцев придется собраться вместе для игры, тут как тут находятся наблюдатели, которые с жадным вниманием следят за игрой. Они же очень экспансивны и все свои эмоции привыкли выражать руками и горлом. Разумеется, в случае спора зрители всегда готовы примкнуть к той или иной стороне и часто разделяются на совершенно непримиримые команды. Само собой, сразу же поднимается жуткий шум. Да и саму эту игру никак нельзя назвать тихой, потому что числа они выкрикивают пронзительно резкими голосами. И притом эти числа так стремительно сыплются одно за другим, что еще немного — и их вообще нельзя было бы разобрать. В общем, в любой день, а особенно в праздничный, достаточно прогуляться по улице или даже пройти по какому-нибудь пустынному месту, и ты услышишь, как в эту игру играют во множестве кабачков, а завернув за угол, обязательно обнаружишь кучу отчаянно горланящих итальянцев. А еще Луиджи рассказал мне, что, как и во всякой игре, основанной на числах, в ней существует множество закономерностей. У людей есть явная склонность называть одни числа чаще других. Очень забавно наблюдать за той настороженностью, с которой два партнера изучают друг друга, чтобы обнаружить в противнике эту слабость и приспособиться к ней. Разумеется, итальянцы играют не на интерес, а на деньги. Обычно на один кон ставится тысяча лир.

— А сколько это? — полюбопытствовала Джастина.

— Что-то около десяти фунтов, — ответил Лион. — У меня сложилось такое впечатление, что удачливый игрок может сколотить себе за неделю целое состояние. Наверное, поэтому они так нервничают и отчаянно жестикулируют.

Джастина снова засмеялась.

— Я не собираюсь играть с итальянцами. Я всегда сомневаюсь в том, что выиграю. А когда сомневаешься, нельзя даже браться.

Лион с глубокомысленным видом поднял кверху палец и, явно добиваясь комического эффекта, произнес:

— Жизнь — игра…

Джастина снова рассмеялась.

— Мне больше нравится высказывание Шекспира о том, что жизнь — это театр, а мы — актеры. Я пытаюсь следовать этому утверждению всю свою жизнь.

— Тебе это удается, — льстиво сказал Лион.

— Ах, мой Ливень, Ливень… — нежно произнесла она, поглаживая его по щекам. — Даже не знаю, что бы я без тебя делала… Я сейчас с ужасом вспоминаю о том, что прежде чем сделать мне предложение, ты ухаживал за мной семь лет. И потом, когда я уехала от тебя… Ведь это ты помог мне выжить после… — Джастина не назвала имени Стэна, но Лион и так понял. — Наверное, ни у кого больше не хватило бы терпения выносить мой характер.

— Политик должен быть терпеливым, — серьезно сказал Лион. Они оба старались вести себя так, как будто в их жизни не было разрыва, не было безумной любви Джастины к Стэну. Эти годы они как бы вычеркнули из жизни. Вот и сейчас Лион заговорил о другом. — Наверное, иначе он не мог бы быть политиком. Ты не представляешь, как мне тяжело порой приходится, особенно если это касается дел с восточными партнерами. Они совершенно неуступчивы и торгуются даже из-за мелочей. Скажу тебе по большому секрету, что мы сейчас готовим серию важных договоров со странами Восточного блока, и это наверняка самое трудное дело, которым мне только приходилось заниматься в жизни. Переговоры идут уже несколько лет. А избиратели, между прочим, всегда ждут немедленного результата. Им нужно все и сразу. А это могут пообещать только социал-демократы. Честно говоря, я очень боюсь надвигающихся выборов. Если мы к будущей зиме не подпишем этих договоров, то твой муж перейдет в разряд безработных политиков, и уж тогда-то я наверняка смогу уделять тебе гораздо больше времени. Мне останется только писать мемуары и надеяться на то, что фортуна когда-нибудь снова повернется ко мне лицом.

А вот тут Джастина по-настоящему оживилась. За течением времени она совершенно забыла о том, что работа ее мужа зависит от таких прихотливых вещей, как симпатии избирателей. С тех пор как она знала Лиона, он всегда занимался высокой политикой, и ей казалось, что это будет продолжаться вечно. А о том, что он может уйти в отставку и заняться своими личными делами, ей даже и не грезилось.

— Неужели такое возможно? — с надеждой в голосе спросила она. — Неужели я когда-нибудь смогу проводить со своим мужем целые вечера и нам не нужно будет ходить на скучные дипломатические рауты и приемы на Даунинг-стрит, чтобы лишний раз кивнуть какой-нибудь высокопоставленной особе, и выслушивать мнения жен политиков о том, кто имеет больший шанс на предстоящих выборах — консерваторы или либералы? Мне там всегда было невероятно скучно…

— Мне непонятно, как ты могла влюбиться в политика? — улыбнулся Лион. — Ведь у меня полжизни прошло в подобных разговорах, и я даже не представляю себе, что может случиться со мной, если я вынужден буду оставить большую политику.

— Вот тогда я буду любить тебя по-настоящему. Обещаю, — торжественно провозгласила Джастина, приподнимаясь на локте, — даже хочу дать тебе маленький совет. Даже так, не совет, а пожелание — если ты хочешь, чтобы твоя жена любила тебя до самозабвения, до исступления, бросай политику и возвращайся в тихую семейную гавань. Вот тогда мы будем по-настоящему счастливы. Я обязательно рожу тебе еще одного ребенка, и в нашем доме никогда не будет царствовать скука. Представь себе — маленькое сморщенное существо, которое будет насыщаться из моей груди и постепенно расти, расти, расти… И это будет мальчик. Он будет обязательно похож на тебя — такой же спокойный, терпеливый, уверенный в себе…

Она не успела договорить.

— Уверенный в себе? — переспросил ее Лион и рассмеялся. — Да ты просто не знаешь меня. Наверное, я только произвожу такое впечатление. Чего мне всегда не хватало — так это уверенности в себе. За всю свою жизнь я лишь однажды был способен на решительный поступок, когда ни секунды не сомневался в правильности того, что делаю, — когда признавался тебе в любви и просил тебя связать со мной свою жизнь. Вот тогда я был действительно уверен. Особенно я сомневаюсь, когда мне приходится решать деловые вопросы. Ты же знаешь, что политика — искусство возможного, а бизнес — искусство разумного. А что такое разумное? Кто может сказать? Самый первый ответ, который приходит в голову, до изумления прост. Разумное — это прибыльное. Но стратегия и тактика бизнеса — это постоянные сомнения. Порой я даже боюсь признаваться себе в этом.

Джастина уселась на диване перед Лионом и, задумчиво поглаживая его руку, спросила: