Восточные страсти - Скотт Майкл Уильям - Страница 59

Решение было принято, и Джессика не стала терять времени даром. Она написала письмо с извещением об их приезде и стала руководить сборами. Через семьдесят два часа они с мужем выехали из Лондона.

Весь груз ответственности неожиданно лег на плечи Чарльза и Руфи. Чарльз обнаружил, что теперь, когда к его обязанностям прибавились дела, которые вел отец, он стал загружен выше всякой меры. Он уходил из дому на полтора часа раньше, чем у него было заведено прежде, и не отправлялся на ленч в один из клубов Уэст-Энда, членом которых он состоял, а довольствовался легкой закуской за рабочим столом. Каждый вечер он предполагал прийти домой пораньше, и всякий раз неотложные дела и бесчисленные проблемы оставляли его в офисе. Дома он появлялся только поздно вечером, а то и ночью.

— Я понимаю, Руфь, что и вы, и слуги окажетесь в очень сложном положении, если будете вынуждены приспосабливаться к моему расписанию. Поэтому я предлагаю вам с Дэвидом и Элизабет обедать как обычно. А если я буду опаздывать — похоже, что так оно и будет, — то я просто попрошу тебя оставлять мне что-нибудь горячее.

Предложение было, разумеется, в высшей степени неудовлетворительным, но как поступить иначе, Руфь не знала и последовала ему. Они с Элизабет обедали в обычные часы, и Руфь всякий раз дожидалась мужа и оставалась с ним, пока он ел. Иногда он являлся домой за полночь и бывал настолько измучен, что в полном молчании поглощал пищу. Перемены все больше и больше начинали тревожить Руфь, и однажды воскресным утром, когда он поспешно уминал завтрак, она не выдержала:

— Ведь ты не собираешься сегодня идти на верфь? Ты помнишь, что сегодня воскресенье?

Чарльз устало пожал плечами.

— День недели не имеет теперь значения. Работа накапливается, и я не имею возможности ее откладывать.

— Неужели ты не можешь найти себе помощника?

Он покачал головой:

— Было бы прекрасно иметь такого помощника, как Хомер Эллисон, но по эту сторону Атлантики таких людей нет. Папа долгое время вообще справлялся со всем один. Потом, когда я стал работать с ним вместе, я постепенно взял на себя половину его дел. Но мне не хватило прозорливости, чтобы подготовить себе еще тогда компетентных помощников, и теперь, боюсь, мне приходится платить за собственную беспечность.

— И долго тебе предстоит работать в этом безумном ритме?

Чарльз болезненно улыбнулся и пожал плечами.

— Мне остается лишь от всего сердца надеяться, что этот ритм не замедлится. Если сейчас начнется спад в бизнесе, «Рейкхелл и Бойнтон» окажется в еще более затруднительном положении, которое может оказаться безвыходным. — Он протянул руку и погладил жену по ладони. — Прости меня, Руфь. Я знаю, что тебе трудно, но я почти ничего не могу изменить.

Сказав это, он, словно бы устыдившись своего эмоционального всплеска, сосредоточился на копченой селедке и вареных яйцах.

— Тебе приходится гораздо труднее, чем мне, Чарльз, — ответила она. — И я боюсь, как бы ты не последовал примеру отца и не заболел.

— У меня нет выхода, — твердо ответил он. — Я должен присутствовать на верфи и намерен выполнять свой долг.

— Я знаю, что это так, — сказала она.

Поколебавшись мгновение, он продолжал:

— Мы с тобой наконец-то сумели выбраться из долгой череды недоразумений. Я надеюсь, что эта сумасшедшая жизнь не приведет к новым обидам.

— Я уверена в этом, — ответила она.

Он хотел было объяснить, что они опять не вместе лишь потому, что он измотан, а вовсе не из-за недостатка любви к ней. Но ему плохо давалось обсуждение щекотливых вопросов. Оставалось надеяться, что жена сумела понять его.

— Мы с Дэвидом продержимся, — сказала она, — мы всегда будем здесь, когда бы мы тебе ни потребовались.

— Большего мне и не надо. Да, кстати, сегодня наше торговое судно отплывает в Сент-Хелиер на Джерси, так что ты, быть может, захочешь переслать письмо моей матери.

— Прекрасная мысль! Когда же корабль будет на верфи?

— Пожалуй, не позже полудня. Я прослежу, чтобы оно попало прямо в служебную сумку к капитану.

Она кивнула, и оба встали из-за стола.

— Посиди, — сказал он. — Тебе ведь некуда спешить. Допей лучше кофе.

Но она не села, а порывистым движением обвила ногами его шею. Не успели они жадно прильнуть друг к другу, как в комнате прозвучало несколько похотливых замечаний. То был Дитер, попугай, подаренный Чарльзу Толстым Голландцем. Изумительной красоты птица, в чьем пестром оперении переливались голубые, фиолетовые, красные и оранжевые цвета, сидя на перекладине, нежилась в лучах яркого утреннего солнца и изрыгала поистине площадную брань. Помимо воли Руфь хихикнула, и Чарльз, в свою очередь, вскоре начал неудержимо хохотать.

Маленький Дэвид ворвался в столовую, боясь, что пропустил уход отца, и был вознагражден встречей с обоими родителями, которые смеялись так зажигательно, что, казалось, никогда не остановятся. Не имея ни малейшего понятия о том, что вызвало их смех, он, тем не менее, счел необходимым присоединиться к общему веселью. Чарльз подхватил его, прижал к себе и взъерошил его волосы.

— Эх, сынок, — сказал он. — Был бы ты лет на десять постарше, ты бы сидел у меня в офисе и работал с утра до вечера.

— Я готов, папа, готов! — воскликнул Дэвид.

Руфь улыбнулась.

— Не сейчас, — сказала она и добавила, обращаясь к мужу, — сегодня воскресенье, может быть, ты освободишься чуть пораньше...

— Если будет возможность, обязательно, — пообещал он, но, судя по его тону, сам он считал это маловероятным.

Он поцеловал их и вышел. Руфь вновь присела, налила себе кофе, а горничная в это время принесла для Дэвида традиционную кашу и фрукты. Ребенок торопливо заговорил о приглашении поехать сегодня в деревню, которое он якобы получил накануне, и Дитер вновь разразился обычным набором грязных ругательств, — к счастью, на сей раз он отвел душу на голландском. Руфь рассеянно реагировала на обоих и вздохнула с облегчением, когда в комнату вошла облаченная в пеньюар Элизабет. Было бы приятно завести разговор на какую-нибудь взрослую тему.

Руфь вызвала горничную, но Элизабет последовательно отказалась от гренок, яиц, селедки, и даже от свиных почек и копченой грудинки. Руфь обратила внимание, что ее золовка имеет бледный и даже болезненный вид, и, не желая быть особенно резкой, досадливо заметила:

— Видишь ли, совсем отказаться от пищи ты не можешь.

Элизабет вяло согласилась отведать томленую камбалу и сваренные всмятку яйца. Она также изъявила желание выпить чашку крепкого чая. Горничная незамедлительно выполнила ее желания, и Элизабет принялась отрешенно водить по тарелке вилкой. Дэвид, закончив завтракать, спросил:

— Можно мне выйти из-за стола?

— Да, только не выходи на улицу, — сказала ему мать. — Сегодня мы идем в церковь.

— Почему сегодня? — разочарованно протянул мальчик.

— Именно сегодня, — твердо повторила Руфь, — потому что сегодня воскресенье. Ты идешь с нами, Элизабет?

Поколебавшись, девушка нерешительно кивнула. Дэвид выбежал из столовой, а Руфь, выждав, пока он удалится на достаточное расстояние, сказала:

— Что-то не так, Элизабет? С тобой что-то творится всю неделю. Если ты переживаешь из-за болезни отца, то, пожалуйста, успокойся. Я уверяю тебя, что он вскоре поправится.

— Я нисколько о нем не беспокоюсь, — ответила Элизабет. — Он будет делать то, что говорит ему мать. И потому я уверена, что с ним будет все в порядке.

Она ткнула вилкой в камбалу, но не могла заставить себя положить в рот ни одного кусочка.

— Ты ведешь себя как больной человек, — сказала Руфь. — Несколько дней ты ничего не ешь и постоянно хандришь.

Элизабет молча кивнула. Тишину в комнате нарушил только ее трепетный вздох.

— Я очень недолго нахожусь в роли хозяйки дома, — сказала Руфь. — И уж тем более мне непривычно заменять мать юной девушке, которой я сама на несколько лет старше. Я все-таки попытаюсь. Либо ты больна, либо что-то заставляет тебя страдать.