Правило четырех - Колдуэлл Йен - Страница 76

Наблюдая такое положение вещей и зная, что мой отец никогда в жизни не занимался тем, что ему не нравилось, я прихожу к определенному выводу. Я вовсе не стал понимать его лучше, чем когда-то, зато понял кое-что относительно себя и того положения, из которого я все эти годы смотрел в будущее. Таким образом жизнь не увидишь, она пройдет мимо, и ты осознаешь это только тогда, когда сожмешь пальцы и поймаешь пустоту.

Сегодня вечером, уйдя из офиса, я распрощался со своей работой в Техасе. Я смотрел на заходящее над Остином солнце и вдруг понял, что смотрю на него впервые за все время пребывания здесь. Я почти забыл, что это такое — забраться в холодную кровать, сожалея, что рядом нет никого, кто мог бы ее согреть. В Техасе всегда жарко, и человек быстро привыкает спать один и убеждает себя в том, что так лучше.

Сегодня, вернувшись домой, я обнаружил ждущую меня посылку. У двери стоял обернутый коричневой почтовой бумагой цилиндр, такой легкий, что сначала он показался мне пустым. На нем не было ничего, кроме почтового индекса и номера дома. Не было обратного адреса — только написанный от руки почтовый код в левом углу. Я вспомнил, что Чарли собирался прислать мне постер, картину Икинса[55] с изображением одинокого гребца на реке. Он все еще пытался убедить меня перебраться поближе к Филадельфии, городу, по его мнению, более подходящему такому, как я. Да и его сыну надо почаще видеть крестного отца, говорил Чарли. Наверное, ему казалось, что я отдаляюсь.

Итак, я занялся посылкой. Но сделал это только после того, как перебрал остальную почту, состоявшую из предложений кредитных карточек, приглашений быстро заработать на тотализаторе и не содержавшей ничего такого, что напоминало бы письмо от Кэти. В уютном мерцании телевизора трубка показалась пустой — ни постера от Чарли, ни записки. И только просунув внутрь палец, я нащупал что-то, прилегавшее к стенкам цилиндра. Одна сторона оказалась на ощупь гладкой, другая — шероховатой. Не зная, что и думать, я вынул свернутый в трубку предмет.

Старая картина. Я развернул ее, подумав, что Чарли превзошел самого себя и купил мне оригинал. Предположение это отпало при первом взгляде на холст. По стилю картина никак не могла быть работой Икинса. Ее вообще не мог нарисовать американец. Сюжет религиозный, время написания — век начала современной живописи.

Трудно объяснить чувство, которое испытываешь, когда держишь в руках прошлое. Исходивший от холста запах был сильнее и сложнее для идентификации, чем любой из встречающихся в Техасе, где и вино, и деньги еще молоды. Что-то подобное ощущалось в Принстоне, возможно, в «Плюще», и наверняка в самых старых помещениях Нассау-Холла. Но здесь, в этом цилиндре, запах был концентрированнее, гуще, резче. Здесь пахло веками.

Полотно было темным от грязи и копоти, однако понемногу я все же разобрался в сюжете. На заднем плане просматривались древнеегипетские статуи, обелиски с иероглифами и незнакомые монументы. На переднем художник изобразил мужчину, перед которым почтительно склонились несколько человек. Присмотревшись, я заметил, что одежда мужчины выделяется на общем фоне более ярким цветом. Очищенная от грязи, она, наверное, казалась бы сияющим пятном в песчано-серой пустыне. Я узнал мужчину, хотя не думал о нем уже несколько лет. Иосиф, возвысившийся при дворе египетского фараона и награжденный им за верное толкование снов. Иосиф, открывшийся братьям, пришедшим покупать зерно, тем самым братьям, которые за много лет до того оставили его умирать. Иосиф, получивший в дар многоцветную одежду. На основании трех монументов я разобрал три надписи. Первая гласила: «Crescebat autem cotidie fames in omni terra aperuitque ioseph universa horrea». «И был голод во всей земле: и отворил Иосиф все житницы». Затем: «Festinavitque quia commota fuerant viscera eius super fratre suo et erumpebant lacrimae et introiens cubiculum flevit». «И поспешно удалился Иосиф, потому что воскипела любовь к брату его, и он готов был заплакать». И наконец, на третьем монументе помещалась просто подпись: «Sandro di mariano» — кличка, данная мастеру его старшим братом: «бочонок», или Боттичелли. Судя по дате под именем, картине было более пятисот лет.

Я смотрел на нее, реликвию, которой со дня ее заточения под землю касалась только одна пара рук. Прекрасное творение мастера, приводившего в восхищение современников, с изображением языческих статуй, которые вызывали ярость и гнев Савонаролы. Оно лежало передо мной, почти уничтоженное временем, но все же нетронутое, дышащее под слоем грязи. Живое по прошествии веков.

Я держал полотно перед собой, пока не задрожали руки, а потом положил на стол и снова заглянул в цилиндр, надеясь отыскать то, что пропустил. Письмо, записку, какой-то знак. Но там ничего больше не было. Только мой адрес на оберточной бумаге. Только почтовые штемпели и код.

Именно код и привлек мое внимание: 39-055-210185-ГЕН4519. В нем что-то было. Какая-то загадка. Номер телефона?

В темном углу книжного шкафа я нашел толстый справочник с температурами, датами, почтовыми индексами и массой прочих полезных сведений, подаренный кем-то на Рождество пару лет назад, но пригодившийся только сейчас.

39 — код Италии.

055 — код Флоренции.

Я смотрел на остальные цифры, чувствуя в себе полузабытый пульс нетерпения, глухой шум в ушах. 210185. Возможно, городской телефонный номер. ГЕН4519 — может быть, номер квартиры или дополнительный телефонный. Он жил в отеле.

«И был голод во всей земле: и отворил Иосиф все житницы».

Я посмотрел на картину, осмотрел трубку.

ГЕН4519.

«И поспешно удалился Иосиф, потому что воскипела любовь к брату его, и он готов был заплакать». ГЕН4519. ГЕН45619.

В моем доме легче найти справочник, чем Библию. Пришлось подняться на чердак и порыться в старых коробках, чтобы отыскать Священное Писание, как бы случайно оставленное Чарли во время последнего визита. Наверное, он надеялся поделиться со мной своей верой и своей уверенностью. Кто-кто, а Чарли готов бороться и надеяться до конца.

И вот она передо мной, раскрытая на Книге Бытия, Генезисе. Стих 45:19 как бы заключает историю, изображенную Боттичелли. Раскрыв себя братьям, Иосиф, как и его отец, становится дарителем даров. После всего перенесенного он говорит, что примет их из земли Ханаанской и поделится богатствами Египта. И я, тот, кто всю жизнь старался как можно дальше уйти от отца, который думал, что сможет идти вперед, оставив его в прошлом, я понимаю его.

«Возьмите отца вашего и семейства ваши и придите ко мне; я дам вам лучшее в земле Египетской…»

Я поднимаю трубку телефона.

«Возьмите отца вашего и придите…» Как он понял это? Как я этого не понял?

Я кладу трубку и достаю из ящика стола записную книжку. Надо переписать номер, пока с ним ничего не случилось. Страницы пустые, если не считать двух записей: новой, на букву «X», — Пол Харрис, и старой, на букву «М», — Кэти Маршан. Вписывать новое имя непривычно, но я побеждаю желание оставить все как есть, предоставить цифры своей судьбе, которая, может быть, обрекает их на гибель от одной-единственной капли воды.

Я не знаю, сколько прошло времени, не знаю, что скажу, но снова берусь за трубку потными пальцами. За окном сияет огнями техасская ночь, но я вижу только небо.

«И не жалейте вещей ваших, ибо лучшее из всей земли Египетской дам вам».

Я начинаю нажимать кнопки. Кто бы подумал, что мои пальцы когда-нибудь наберут этот номер. Кто бы подумал, что я когда-нибудь снова услышу этот голос. Где-то далеко, в другой часовой зоне, звонок. После четвертого гудка я слышу голос.

— Вы позвонили Кэти Маршан в «Гудзон-гэлери», Манхэттен. Пожалуйста, оставьте сообщение.

Короткий сигнал.

— Кэти, — говорю я в звенящую тишину, — это Том. У нас в Техасе почти полночь.

Молчание пугает. Давит. Я не знаю, что сказать.

— Завтра утром я уезжаю из Остина. Некоторое время меня не будет. Не знаю сколько.