Ринсвинд и Плоский мир - Кравцова Ирина - Страница 321

Планет было две, и они вращались по орбите вокруг казначеевой головы на высоте пары дюймов. Как это часто случается с магическими феноменами, планеты в полной мере обладали виртуальной нереальностью и без труда проходили как сквозь друг друга, так и сквозь голову казначея. А еще они были полупрозрачными.

— Силы небесные, да это же Магрупов Синдром в чистом виде! — изумился Чудакулли. — Церебральная манифестация. Самый верный признак. Вернее канарейки в шахте.

Некий прибор в мозгу Думминга начал обратный отсчет. Три, два…

— А помните старину Задиру Птаха?! — возбужденно воскликнул заведующий кафедрой беспредметных изысканий. — Так вот он…

— Один! — закончил счет Думминг. — Нет, не помню. И что же с ним?

Думминг с удивлением обнаружил, что говорит куда громче обычного, почти кричит. Причем не то чтобы он хотел сейчас наорать на кого-нибудь, но…

— Об этом я и собирался поведать, господин Тупс, — спокойно откликнулся завкафедрой. — Так вот, старина Птах был очень чувствителен к высокоэнергетическим магическим полям, и временами, когда мозговая деятельность у него ослабевала — например, когда он начинал подремывать, — вокруг головы у него, хе-хе-хе, летали такие маленькие…

— Ну разумеется, — быстро откликнулся Думминг. — Нам всем нужно быть очень бдительными на предмет всякого необычного поведения.

— Это среди волшебников-то? — хмыкнул Чудакулли. — Господин Тупс, для волшебников необычное поведение — самая что ни на есть норма.

— В таком случае следует обращать внимание на любое нехарактерное поведение! — завопил Думминг. — К примеру, если кто-то ни с того ни с сего осмысленно проговорит две минуты кряду! Или если волшебники вдруг начнут вести себя как цивилизованные люди, а не как стадо напыщенных идиотов!

— Тупс, ТАКОЙ тон для тебя нехарактерен, — заметил Чудакулли.

— Об этом я и говорю!

— Ну-ну, Наверн, полегче с ним, нам всем сейчас нелегко, — успокаивающим тоном произнес декан.

— А теперь на НЕГО нашло! — заорал Думминг, трясущимся пальцем указывая на декана. — Декан никогда не был таким, как сейчас! Таким агрессивно-резонным!

Историки давно уже заметили, что войны, как правило, начинаются во времена изобилия. Во времена голода людям не до того — им бы кусок хлеба найти. Когда люди кушают ровно столько, чтобы едва-едва волочить ноги, они ведут себя очень вежливо. Зато когда начинается пир, тут-то и наступает момент подробно разобраться, кто где должен сидеть за столом[18].

И Незримый Университет, как подозревали даже сами волшебники, существовал не столько для того, чтобы способствовать развитию магии, сколько чтобы подавлять ее. Мир однажды имел возможность убедиться, что может произойти, если в руках у волшебников сосредоточится слишком много магии сразу. Да, это случилось давно, но и по сей день существуют места, куда лучше не заходить, если хочешь выйти на тех же ногах, на которых вошел.

Когда-то, давным-давно, слова «волшебник» и «война» считались однокоренными.

Официальная же и повсюду пропагандируемая цель существования Незримого Университета заключалась в том, чтобы служить своего рода грузом на стреле всемирной магии, — дабы та раскачивалась с величественным размахом предсказуемого и управляемого маятника, а не вертелась с убийственной целенаправленностью шипастой палицы. Волшебники не разили друг друга огненными шарами из укрепленных твердынь. Вместо этого они сражались словесно, язвя друг друга колкостями и споря по поводу интерпретации протоколов факультетских собраний. И уже давно они с огромным удивлением обнаружили, что получаемое от этого злобное наслаждение ничуть не уступает тому, которое испытывают участники более «реальных» боев. Затем наступало время обильного ужина, а после хорошей еды и отличной сигары даже самый бешеный Темный Властелин размякнет и начнет обниматься с сотрапезниками, в особенности если те предложат ему «еще капельку бренди». Так медленно, шаг за шагом, волшебники обретали самую главную магическую силу, обладая которой, понимаешь, что все остальное — суета сует и всяческая суета.

Загвоздка лишь в том, что нет ничего проще, чем воздерживаться от сладкого, когда не стоишь по колено в патоке и с неба не идет карамельный дождь.

— В воздухе действительно ощущается какой-то… привкус, — заметил профессор современного руносложения.

Магия и в самом деле обычно отдает оловом.

— Подожди-ка, — прервал его Чудакулли.

Подняв руку и пошарив по поверхности собственной шляпы, он выдвинул один из многочисленных ящичков и достал кубик зеленоватого стекла.

— Вот. — Он вручил кубик Думмингу.

Думминг взял чарометр и пристально в него вгляделся.

— Сам я им никогда не пользуюсь, — пояснил Чудакулли. — Обхожусь народными средствами. Послюнишь палец, поднимешь в воздух, и сразу ясно, откуда ветер дует.

— Но он не работает! — воскликнул Думминг, стуча пальцем по чарометру. Палубу под ногами качало все сильнее. — Указатель… Ау!

Он затряс рукой и выронил раскаленный кубик. Оплавившийся до неузнаваемости чарометр покатился по палубе.

— Но это невозможно! — вскричал Думминг. — Эти приборы выдерживают напряжение в миллион чар!

Облизав палец, Чудакулли поднял его в воздух. Вокруг пальца сразу образовался пурпурово-октариновый ореол.

— Н-да, примерно столько и есть, — сказал он.

— Но такого количества магии в мире давно уже нет! — прокричал Думминг.

Ветер толкал лодку в корму. Грозовая стена впереди заметно расширилась и почернела.

— А интересно, сколько нужно магии, чтобы создать континент? — задумчиво произнес Чудакулли.

Все посмотрели на облака. И выше.

— Пора задраивать люки, — произнес декан.

— Но у нас нет люков.

— В таком случае задраим хотя бы госпожу Герпес. И спрячьте куда-нибудь казначея и библиотекаря…

Со всего разгона они врезались в бурю.

Тяжело дыша, Ринсвинд прислонился к стенке какого-то переулка. Что ж, бывали тюрьмы и похуже, подумал он. Иксиане, по сути, очень милые люди, когда не пьяны, или не хотят вас убить, или не то и другое вместе. Чего не хватало, так это караульных, которые, вместо того чтобы таскаться взад-вперед по коридору и портить заключенным настроение, собираются в своем закутке с парой банок пива и картами и отдыхают. Это делает атмосферу в тюрьме такой… дружелюбной.

И разумеется, мимо таких караульных гораздо легче пройти.

Он оглянулся — и увидел КЕНГУРУ. Его силуэт, огромный и сияющий, четко вырисовывался на фоне темного неба. Ринсвинд сначала вздрогнул, но потом до него дошло, что он видит всего лишь рекламный плакат на крыше здания, расположенного чуть ниже по склону. Кто-то позаботился установить под плакатом отражающие зеркала и направить на него мощные лампы.

Кенгуру украшала шляпа с дурацкими дырами для длинных ушей. В дополнение на нем была жилетка. И все равно в нем сразу узнавался ТОТ САМЫЙ кенгуру. Никакой другой кенгуру не может так ухмыляться. И в лапе он держал банку пива.

— Надолго к нам, добрый господин? — произнес чей-то голос за спиной у Ринсвинда.

Очень знакомый голос. С характерными завывающими нотками. Голос, который бросает по сторонам вороватые взгляды, готовый в любую минуту смыться. В этом голосе звучало все нытье мира.

Ринсвинд медленно повернулся. Если отбросить некоторые второстепенные детали, то фигура перед ним была столь же знакомой, как и голос.

— НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, чтобы ты был Достаблем, — сказал Ринсвинд.

— Почему не может?

— Потому что… Ладно, и как же ты здесь очутился?

— Очень просто: пришел по Берковой улице, — ответила фигура.

На незнакомце были большая шляпа, огромные штаны и гигантские башмаки — в остальном это была точная копия человека, который в Анк-Морпорке, выждав, когда все трактиры закроются, начинает бойкую торговлю своими очень особыми пирожками с мясом. У Ринсвинда даже была теория, гласящая, что свой Достабль есть везде.