Сборник Поход «Челюскина» - Коллектив авторов - Страница 58

11 февраля. День у меня сегодня не веселый: сгорел гальванометр. Затем от Дины двадцатый день нет телеграммы. Но надо успевать работать. Каждый пропущенный момент уйдет навсегда. Любой научный материал, вывезенный отсюда, чрезвычайно полезен. Послезавтра начинаю читать участникам экспедиции лекции по физике.

12 февраля. Весь день работал в палатке. Лед сегодня ведет себя неспокойно. Дрейф дошел до семи метров в минуту. Не знаю, что ожидает нас в эту ночь. Жизнь — как на вулкане или на открытых позициях. Из салона слышны звуки струнного оркестра. Издали доносятся глухие стуки. [286]

Начальник экспедиции О. Шмидт. Как это было

С тех пор как «Челюскин» был зажат и попал в дрейфующий лед, его судьба зависела в значительной степени от случая.

Мы держали пароход в порядке и готовились встретить любое испытание. Льды кругом нарастали. Море заполнилось ими целиком. При сильном ветре лед приходил в движение, образуя в одних местах трещины, полыньи, а в других — торосы в результате нажима льдин друг на друга. Разводья или замерзали или с переменой ветра вновь Закрывались, служа затем вследствие инерции льдов местом особенно сильного торошения.

Движение льдов неоднократно производило давление на пароход. Одно из сжатий в конце ноября было столь сильным, что мы на всякий случай выгрузили на лед запасы продовольствия. Но затем образовались разводья, и запасы были погружены обратно, чтобы не потерять их. Мы всегда имели в готовности аварийный запас продовольствия, палатки, спальные мешки и т. д. Аварийным расписанием все люди были заранее прикреплены к определенным [287] участкам работы, чтобы сразу начать выгрузку по точно рассчитанному плану и быстро ее закончить.

Так дрейфовала экспедиция на «Челюскине», непрерывно продолжая научные работы. На наших глазах в некоторых местах лед вздымался высокими грядами. Сжимались многокилометровые ледяные поля. Было ясно, что даже более сильный пароход не выдержит сжатия такой силы. Она крошила огромные глыбы льда и громоздила их друг на друга. Можно было только ожидать: пройдет ли линия такого особенно сильного сжатия через место нашего парохода или нет? Предотвратить же сжатие нет средств.

В начале февраля одна из линий сжатия прошла недалеко от парохода. Она наторосила вал в несколько метров над водой и вероятно более 10 метров под ней.

13 февраля дул сильный, семибалльный северный ветер. Была пурга. Мороз 30° с лишним.

Ожидая сжатия, мы с капитаном и выделенными для наблюдения [288] над льдом работниками всматривались сквозь пургу и прислушивались ко льду. В полдень ледяной вал слева перед пароходом двинулся и покатился на нас. Льды перекатывались друг через друга, как гребешки морских волн. Высота вала дошла до восьми метров над морем. Слева от нас, перпендикулярно к борту, образовалась небольшая с виду трещина.

Был отдан приказ о всеобщем аврале и немедленной выгрузке аварийного запаса. С привычной организованностью и дисциплиной люди стали на места. Не успела еще работа начаться, как трещина слева расширилась. Вдоль ее, нажимая на бок парохода, задвигалась половина ледяного поля, сзади подгоняемая упомянутым выше валом.

Крепкий металл корпуса сдал не сразу. Видно было, как льдина вдавливается в борт, а над нею листы обшивки пучатся, выгибаясь наружу.

Лед продолжал медленное, но неотразимое наступление. Вспученные железные листы обшивки корпуса разорвались по шву. С треском летели заклепки. В одно мгновение левый борт парохода был разорван у носового трюма. Этот пролом несомненно выводил пароход из строя, но еще не означал потопления, так как он приходился выше ватерлинии.

Однако напирающее ледяное поле вслед затем прорвало и подводную часть корабля. Вода хлынула в машинное и котельное отделения. Экономя топливо, мы еще раньше держали только один из трех котлов под паром, изредка меняя их для чистки. Пар был как раз в левом котле, т. е. со стороны сжатия. Продрав борт, напор льда сдвинул котел с места, сорвал трубопровод, идущий к спасательной насосной системе, перекосил и зажал клапаны. К счастью, не произошло взрыва, так как пар сам быстро вышел через многочисленные разрывы.

Пароход был обречен. Его жизнь измерялась часами. Выгрузка шла быстро, без перебоев. Она показала прекрасные качества коллектива.

Катастрофа не застала нас врасплох. Весь аварийный запас лежал на палубе. Все силы были распределены по отдельным бригадам: бригада радио, теплой одежды и т. д. Все шло совершенно тихо. На корме стоял Бобров. Капитан Воронин следил за состоянием льда. За техникой спуска на лед наблюдали штурманы.

Было сумеречно, пурга, холодно очень. Подставляли к бортам лестницы для схода людей и доски для грузов. Внизу их подхватывали [289] и относили дальше на лед. Имущество корабля, разумеется, все погибло, кроме навигационных приборов.

В момент выгрузки каждому давалось минут по пять на личные дела, но никто не заботился о личных вещах.

Без крайнего напряжения энергии мы не справились бы с делом, так как вместо ожидавшегося медленного погружения лед ускорил потопление. Новым напором льда был прорван борт у первого и второго носовых трюмов. Вода устремилась и туда, и нос парохода стал быстро погружаться.

Оставался только один кормовой трюм, отделенный уцелевшей непроницаемой переборкой, но уравновесить всю тяжесть заливаемого водой парохода он не мог. Самолет, стоявший на носу, был сдвинут нами на лед, и через минуту нос ушел в воду. Тогда с парохода была послана последняя радиограмма и снято радио.

На корме продолжалась работа. Выгрузив все намеченное по плану, мы старались сбросить еще дополнительно то, что могло бы пригодиться. Большинство людей было послано на лед, чтобы оттягивать выгруженные запасы подальше от судна, которое могло бы их увлечь с собой. На пароходе оставалось около 15 человек, в том числе руководители. Сбрасывали груз.

Стало заливать верхнюю пассажирскую палубу, начиная с погруженного носа парохода. Еще минута — и вода сверху, с палубы, хлынула бы на корму. Тогда был отдан приказ: «Все на лед!»

Последними сходили капитан, начальник экспедиции и завхоз Могилевич — когда вода уже полилась на корму и палубные постройки начали обрушиваться. Придавленный ими и катящимися бочками Могилевич упал и не успел встать. К нашему горю, не было никакой возможности спасти этого прекрасного работника и товарища, так как корабль в несколько секунд затонул, высоко подняв корму, показав на мгновение винт и руль. [290]

Гидрограф П. Хмызников. 13 февраля

Ночь с 12 на 13 февраля…

По верхней палубе к корме идет группа людей. Они закутаны в шубы и полушубки. Впереди высокий человек в длинном до пят тулупе. Я узнаю капитана Воронина.

Группа спускается по трапу и обходит все судно. Люди внимательно всматриваются в лед, они разыскивают трещины около судна.

За последние сутки дрейф шел очень неровно — толчками и временами совсем прекращался. Издали доносился шум торошения льда.

13 февраля.

Около половины второго дня. Я сижу в каюте. Раздается удар — начинается новое сжатие. Иду на палубу. Из кают, не торопясь, выходят челюскинцы. К сжатиям уже привыкли, и они теперь мало тревожат обитателей корабля.

Пурга. Сквозь метель вздымается ледяной вал. Он медленно ползет с хрустящим шумом. Его глухое гудение то замирает, то усиливается. [291]

К валу бегут люди. Маленькие фигурки приближались к ледяной громаде, чтобы отпрянуть назад. Лед ломался под ногами и полз вверх.

На полубаке — Отто Юльевич Шмидт, сотрудники экспедиции, команда, плотники. Сквозь пургу они всматриваются в движущийся вал. Все думают об одном: остановится на этот раз вал или…

Трудно стоять на носу парохода! Хлещет ветер. Снег залепляет глаза. Хочу спрятаться за какой-нибудь выступ и наблюдать за происходящим. А вал продолжает жить, ледяное чудовище надвигается на судно.