Сборник Поход «Челюскина» - Коллектив авторов - Страница 59

Кто-то воскликнул:

— Это не похоже на прежние сжатия! Это серьезнее!

Толчки и удары учащаются. Визг железа. Судно медленно, рывками, нехотя подается назад.

Рывки непрерывны, один за другим… Судно брошено вправо. Треск ломающегося льда у правого борта. Крен. Шум. Грохот…

13 часов 40 минут.

Вахтенный Синцов опускает футшток в льялы, затем он вытаскивает его, быстро протирает мокрую шкалу, опять опускает и вытаскивает.

— Что за чорт, опять вся мокрая, — бормочет Синцов, еще и еще раз повторяя операцию.

Мокрая шкала — значит балластные цистерны полны водой.

Лед остановился. «Челюскин» сломан. Начинается агония корабля.

На судне все зашевелилось. Авральные бригады начинают выгружать с кормы на лед аварийные запасы продовольствия, теплой одежды и снаряжения. Все было заранее собрано и сложено на ботдеке.

Быстро направляюсь к штурманской рубке. Мимо меня промчался Борис Громов.

— Как дела? — спрашиваю на ходу.

— Рвет борта.

Возвращаюсь в каюту, чтобы собрать научные документы и карты наших работ и наблюдений. Быстро беру записные книжки и журналы. В голове одна мысль: только бы не забыть чего-либо важного! Под руки попадаются разные вещи: бритва, трубка, прочая мелочь — все отбрасываю в сторону. Только бы не забыть важного!

Просматриваю все ящики и шкафы — свои и геодезиста Гаккеля. Пачки журналов и записных книжек складываю в маленький чемодан. Туда же бросаю несколько книг с таблицами для текущих астрономических обсерваций. [292]

Теперь — карты. Развертываю рулоны. Вот планшеты наблюдении над дрейфом. Карты нашего пути от Ленинграда. Кажется — все!

Из инструментов надо взять сейчас самое необходимое — универсальный инструмент, секстан и хронометр. Хронометр заворачиваю в кожаную куртку — куртка тоже может пригодиться. Все переношу в штурманскую рубку. Теперь можно быть спокойным — самое важное и главное из наших с Гаккелем научных работ и инструментов собрано.

В рубке и на мостике также идут сборы инструментов и штурманского имущества. Их завязывают в разноцветные сигнальные флаги. Я завязал наши карты в запасный кормовой флаг.

— Как с судном? — спрашиваю штурмана Бориса Виноградова.

— Безнадежно. Разорван левый борт.

Вынесенные инструменты и научные материалы я спускаю вниз и передаю на лед Гаккелю.

Включаюсь в общую работу. Из рубки по ботдеку таскаем ящики с радиоимуществом и спускаем по трапу вниз. На палубе их принимают и передают на лед.

С судна на лед положены доски, по которым грузы поступают на ледяное поле.

У правого борта судна большое оживление. Взад и вперед снуют люди. На санках и на плечах переносятся ящики и тюки. Вокруг одинокой палатки, поставленной на лед еще раньше для наблюдений, растут холмы выгруженного имущества.

Мне предложили выгружать фанеру.

Я принимаю на палубе подаваемые из трюма Федей Решетниковым листы фанеры. Отбрасываю их к борту. С борта листы бросают на лед.

Редкими толчками «Челюскин» садится носом. При каждом его оседании хрустят и шумят перемещающиеся льдины.

В трюмах журчит вода. Вот она показалась в твиндеке второго номера, откуда Федя Решетников и еще трое ребят подают фанеру. Приходится прекратить выгрузку. Ребята вылезают из трюма наверх, и мы отправляемся на корму.

Проходим мимо вентиляторов. Из них вырываются свист и рев. Это воздух выходит из трюмов, быстро заполняемых водой.

У трапа, на ботдеке, стоят Шмидт и Воронин. Они делают указания. На корме распоряжается Бобров, он расставляет всю рабочую силу. На палубе банки консервов, вывалившиеся из сломанных при выгрузке ящиков. Их подымают и бросают на лед. [293]

Запас продовольствия и снаряжения выгружен. Его пополняют ящиками галет и консервов; их притаскивают из трюма.

На лед скатывают тяжелые бочки с нефтью и керосином, бросают мешки с углем и кирпичи для печи.

Еще раз бегу к себе в каюту. Решил захватить еще инструменты, которые могут пригодиться на льду. Забегаю в каюту к Лобзе, беру черновые журналы гидрохимических определений. В своей каюте складываю в портфель негативы — свои и Гаккеля, две дюжины пластинок, фотоаппарат, бинокль, циркуль, транспортир. Все это отправляю на лед.

Затем забираю два батометра и вертушку Экмана. Эти вещи тяжелые. Проще их выгрузить через окно, чем обходить полсудна. Окно замерзло и не открывается. Надо выбить стекло. Но нет… не хочется, как-то жаль самому ломать судно, ставшее таким родным и близким… Тащу батометры и вертушку на левый борт и спускаю их в руки стоящего здесь Бабушкина.

Двери всех кают открыты. Комова и Шпаковский по распоряжению Боброва выбрасывают из кают на лед через открытые окна [294] матрацы и одеяла. В каютах беспорядок, открыты ящики и шкафы, разбросано платье.

Вдруг, к своему удивлению, в одной из кают вижу Дору Васильеву с маленькой Кариной. Я кричу:

— Почему вы здесь?

— А что, разве уже пора высаживаться?

— Конечно, вам уже давно нужно быть на льду, в палатке!

Возвращаюсь на корму. Спускаем на лед вьюшку с запасным гидрологическим тросиком. Рабочая гидрологическая лебедка плотно прикреплена к палубе, она тяжелая, а тросик ее зажат льдом у борта. Приходится лебедку оставить и удовлетвориться выгруженной вьюшкой. Блок-счетчики штурмана уже отправили на лед. Таким образом элементарное оборудование для гидрологических работ на льду будет.

На корме аврал.

Вспомнили о наших трех свиньях. Их пытаются пинками выгнать на трап и дальше на лед. Животные упираются, визжат, убегают в сторону. Раздаются возгласы:

— Нет времени возиться, надо зарезать!

— Гриша, у тебя есть нож — зарежь! — кричат великану-матросу Грише Дурасову.

Свиньи заколоты, и их туши отправляются на лед.

Подбегает Кренкель.

— Товарищи, помогите выгрузить запасные аккумуляторы.

Идем в пассажирское помещение и забираем аккумуляторы. Дверь на правый борт закрыта. Приходится обходить через левый борт. Аккумулятор тяжелый. Когда тащишь его, обливаешься потом, несмотря на пургу и тридцатиградусный мороз. Наконец открыли дверь правого борта, и выгрузка прямо на лед пошла быстрее.

Перед глазами картина разворачивающегося на льду лагеря. Так представляются мне первые бивуаки каких-нибудь новостроек в снежных степях Сибири. Оживленные люди, груды материалов и ящиков.

Аккумуляторы выгружены. Иду к корме.

Судно сильно дернулось носом вниз. На палубу спардека из открытой двери пассажирского помещения хлынула вода. Кто-то, как будто Саша Лесков, с тремя медными чайниками в руках выскочил из этой двери на палубу и перевалился через борт на лед.

Корма идет вверх.

Раздалась команда: [295]

— Всем оставить судно!

Десятка полтора людей с разных мест кормовой части корабля прыгают на лед. Я прыгаю и отбегаю от судна. Рядом со мной, с большим красным тюком в руках, барахтается в снегу Лобза. Она почему-то тоже задержалась на судне до последнего момента.

Корма идет все быстрее вверх. Носовой части судна уже не видно — она ушла в торосы.

По трапам на лед спускаются Шмидт и Воронин. Откуда-то на палубу вынырнул кочегар Валя Паршинский. Он перекидывается через борт и прыгает на лед.

Корма идет вверх.

Пристроенная к борту уборная уперлась в лед и ломается. Бревном сбивает с трапа и придавливает ко льду спускающегося в тулупе Воронина.

На корме Борис Могилевич. Он подбегает к борту, заносит ногу и… делает обратное движение.

Быстро вздымается над водой корма, по ее палубе катятся бочки, оставшийся груз…

Оголяются руль, винт.

Грохот, треск, гул ломающегося дерева и металла…

Корма обволакивается дымом. Два столба буровато-белого цвета…

Кто-то кричит:

— Дальше от судна! Сейчас будет водоворот!

Людская волна, хлынувшая было вперед, подалась назад.

Белая ледяная шапка выплывающих льдин. Они кружатся, перевертываются.

Волна спадает… Груда льда. Опрокинутые шлюпки. Хаос обломков.