Дело чести - Олдридж Джеймс - Страница 66

Был только мрак и белый луч света, выделявший дорогу, по которой они медленно спускались с высокой горы. Была грязь, такая жидкая, что она забрызгивала ветровое стекло, а растекающиеся капли дождя дважды покрывали холодное стекло сеткой инея. Был ветер, шум которого стоял у них в ушах, и было слышно, как он хлещет машину, так как ехали они очень медленно. Они ехали медленно потому, что Тэп выбился из сил и у него так онемела рука, что он перед каждым поворотом останавливал машину. Прошло очень много времени, пока горный проход остался позади. Квейль заснул здоровым сном, но он тоже был обессилен. Елена не хотела будить его и сама по временам засыпала. Только большой грек на переднем сиденье, рядом с Тэпом, не смыкал глаз. Он один торопился.

Дважды они останавливались из-за того, что Тэп чувствовал в руке полнейшее онемение и еле мог пошевелить ею, и Елена просыпалась, и выходила из машины, и растирала ему руку, и он искал ее нежности, потому что нуждался в ней, а она осторожно отстранялась от него, и он не чувствовал себя с ней вполне свободно.

Под утро Квейль проснулся. Его уже не тошнило, и ему было холодно, так как жара у него больше не было.

— Я хочу есть, — сказал он. — Найдется у нас что-нибудь поесть, Елена?

Елена спала, но при этих словах проснулась.

— Пусть лучше много не ест. Его опять стошнит, — сказал большой грек.

— Остановимся и поедим, — предложил Тэп.

— Хочешь, я сменю тебя на время? — спросил Квейль.

— Нет, я чувствую себя хорошо.

— А ты выдержишь? Нам надо спешить. Выдержишь?

— Конечно.

— Я немного поем и сяду за руль. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Рука одеревенела, но в общем чувствую себя хорошо.

Квейль съел кусок хлеба с сыром, который дала ему Елена. Он попросил еще, но она сказала, что ему это повредит, и он не стал настаивать. Потом попросил Тэпа остановить машину и вышел. Он чувствовал слабость в ногах и горький вкус во рту.

— Рад, что вам лучше, — сказал большой грек, когда он сел за руль.

— Спасибо, — ответил Квейль.

Он включил передачу, и все почувствовали перемену, потому что он уверенно и быстро повел машину под уклон, не останавливаясь на поворотах и объезжая греческие транспорты без осложнений.

Понемногу занималась заря, наступало утро. Когда стало светло, глазам Квейля открылся извилинами сбегающий в долину отлогий спуск и дальше — равнина. Ему был приятен этот переход от возвышенностей к равнине и чувство спокойной уверенности от того, что земля стала ровной и на минуту это дало ему ощущение счастья.

— Как вы думаете, далеко еще до Триккала? — спросил он бородатого грека.

— Сперва надо проехать Калабаку. Всего будет миль двадцать…

— Вы думаете, в Триккала немцы? — спросил Елену маленький грек.

— Не знаю, — ответила она. Потом обратилась к Квейлю: — По-твоему, в Триккала немцы?

— Не знаю. Может быть, — ответил он. — Скоро увидим.

— Все дрожишь? — спросил большой грек маленького.

— Просто я осторожен. Инглизи — такой безрассудный.

— Хорошо, что инглизи не понимает твоих слов и не знает, что ты так трусишь.

— Я не трушу. Говорю тебе, не трушу.

— Оставьте его в покое, — сказала Елена большому греку.

— А чего он трусит?

— Я не трушу, — возразил маленький грек. — Мне так же необходимо в Афины, как и тебе. У меня там жена и дети. Мне необходимо туда, как и тебе. Я не трушу. Но я осторожен.

— Осторожен, как пуганая ворона.

— Перестаньте, пожалуйста, спорить, — сказала Елена. Они не обратили на ее слова никакого внимания.

— Кто-нибудь должен быть осторожен за всех. На тебя рассчитывать не приходится.

— Осторожность нужна женщинам в постели.

— Ты бунтовщик.

— Во всяком случае, винтовку сберег.

— А голову, видно, потерял.

— Неужели вы не можете вести себя, как разумные люди? — сказала им Елена.

— У него нет разума, — заявил маленький грек.

— А у тебя какой разум, если ты женился и народил детей?

— У них побольше разума, чем у тебя. Ребенок умней тебя.

— А ты, конечно, самый умный в семье?

— О чем они тараторят? — спросил Тэп у Елены.

— Так. Просто спорят. Пусть себе… — ответила она.

— О чем они спорят? — спросил Квейль.

— Пустяки. Сперва разговор шел о немцах в Триккала. А теперь перешел на личности.

— Скажите им: если немцы в Триккала, значит, они там. Вот и все.

— Это не поможет. Разговор перешел уже на совсем другие темы, — ответила Елена.

— Нечего сказать, из хорошей ты, видно, семьи, если говоришь так, — продолжал маленький грек.

— Тебе, кажется, знаком этот язык.

— Я проходил мимо золотарей и слышал такой разговор.

— Не в выгребной ли яме ты сидел в это время?

— Если бы я там был, то наверно встретил бы тебя! — крикнул маленький грек.

— Это, должно быть, была просто свалка для дезертиров.

— Я не дезертир! — завопил маленький грек. Они уже оба кричали.

— А кто же ты?

— Если я — дезертир, то и она тоже.

— Она — сестра при инглизи. Может быть, и ты тоже?

— Перестаньте, — сказала Елена. — Будет вам. Никто из вас не дезертир. Успокойтесь на этом.

— Да что это такое в самом деле! — воскликнул Тэп по-английски. — Замолчат они когда-нибудь?

Спор продолжался, торопливый, громкий, ожесточенный, и наконец перешел в открытую перебранку.

— Все спорят, — сказала Елена.

— Скажите им, что мы их выкинем, если они не перестанут, — заявил Тэп.

— Не говорите им ничего, — неожиданно вмешался Квейль.

— Они мне осточертели, Джон, — настаивал Тэп.

— Не придирайся, Тэп. Они просто делают практические выводы из своих мировоззрений. Оставь их.

— Их мучает беспокойство, — объяснила Тэпу Елена. — Они оба боятся, что их будут обвинять в дезертирстве.

— Передайте ему, что мы не считаем его дезертиром, — сдержанно обратился Квейль к большому греку. — Мы не считаем ни одного из вас дезертиром. Вы отвоевали, вот и все.

— Мы только начинаем воевать, — спокойно ответил грек.

— Может быть, — вмешалась Елена. — Но это будет уже другая война. Скажите ему, что инглизи не считает его дезертиром.