Внутренняя красота - Кэй Маргерит - Страница 12

Отвернувшись от окна, она поймала на себе его пристальный взгляд. Как долго он уже изучает ее? Его рука порхала над бумагой, запечатлевая то, что он видел, запечатлевая ее, а не братьев. Его рука двигалась, но взгляд застыл. Заметив столь напряженный взгляд художника, Кресси показалось, будто в классной комнате остались только они. Она робко коснулась своих волос. Ей не нравилось, что на нее так смотрят. Она чувствовала себя почти раздетой. Никто раньше на нее так не смотрел. Никто по-настоящему не смотрел на нее. Во всяком случае, не столь пристально.

Кресси откашлялась и сделала вид, будто внимательно смотрит на стенные часы.

– Джеймс, Гарри, а ну-ка, посмотрим, как вы справились со своими задачами.

Искоса взглянув на Джованни, она заметила, что тот взял чистый лист бумаги и снова занялся набросками мальчиков. Неужели она вообразила, что между ней и художником существует какая-то связь? Только сейчас, когда нить этой связи оборвалась, Кресси почувствовала, как громко стучит ее сердце, в глотке пересохло.

Она вела себя глупо. Джованни – художник, она – модель, вот и все. Он просто изучал ее, анатомировал черты лица, как обычно поступает с образцом ученый. Таких красивых мужчин, как Джованни ди Маттео, не интересуют столь невзрачные женщины, как Кресси Армстронг. Она сделает правильно, если не станет забывать об этом.

В мансарде стало тепло, дневное солнце сильно нагрело душную комнату. Пылинки летали и кружились в восходящих потоках воздуха. Джованни снял фрак и закатал рукава рубашки. Перед ним стоял мольберт с чистым полотном. На противоположной стороне Крееси неуклюже устроилась в кресле, обитом красным бархатом. Он обнаружил это кресло в одной из многочисленных комнат верхнего этажа и решил, что оно послужит идеальным символом для своей композиции. Оно выглядело официальным, рациональным и материальным и немного напоминало женщину, неуютно устроившуюся в нем. Джованни одобрительно улыбнулся:

– Вы похожи на французскую королеву, которую ведут к гильотине. Я не лишу вас головы, всего лишь напишу ваш портрет.

Кресси рассмеялась, но не очень весело.

– Написав мой портрет, синьор, вы точно проиграете. Я ведь…

– Только скажите мне еще раз, что вы некрасива, синьорина, и у меня наконец-то появится соблазн отрубить вам голову. – Джованни раздраженно вздохнул. Хотя он точно знал, как желал изобразить Кресси, та сидела скованно, и трудно было приступить к работе. – Подойдите сюда, я вам вкратце объясню, как это делается.

Он заменил полотно рисовальной доской и закрепил на ней большой лист бумаги. Кресси приближалась настороженно, будто чистый лист мог наброситься на нее. Все утро она была подавлена, почти готова в любой миг перейти к защите.

– Тут нечего бояться, – говорил Джованни, заставляя Кресси подойти ближе.

– Я и не боюсь.

Крессси надула губы, скрестила руки на груди и заняла обычную замкнутую позу. Или это была поза, которую она демонстрировала перед всеми?

– Я никогда не встречал модель, которая позирует столь неохотно, – заметил Джованни. – Вы ведь не опасаетесь, что я могу похитить вашу душу?

– Какие у вас причины так говорить?

Она сердито уставилась на него, что не предвещало ничего доброго.

– Говорят, картина отражает душу так же, как зеркало. Кое-кто утверждает, что нужно пожертвовать душой, чтобы можно было запечатлеть чей-то образ. Я шучу, Кресси. Математик вроде вас вряд ли поверит такой чепухе.

Кресси уставилась на чистый лист бумаги и нахмурила лоб.

– Наверное, это сказал Гольбейн. Художник, отразивший душу в глазах. Неужели это был Гольбейн? В классной комнате я так и не смогла вспомнить, кто это сказал.

– Ханс Гольбейн-младший. Вы боитесь, что я не стану похищать вашу душу, а лишь загляну в нее?

– Конечно нет. Даже не знаю, почему я упомянула это. – Кресси чуть встряхнула головой и выдавила улыбку. – Кстати, вы говорили, что объясните, как это делается.

Большинство моделей, особенно женщины, были готовы в качестве первого шага обнажить перед ним свою душу, а затем предложить и свои нагие тела. Однако Кресси, видно, твердо решила вообще не раскрываться перед ним. Она старалась не терять бдительности, но Джованни уже знал ее достаточно хорошо, чтобы преодолеть воздвигнутый ею барьер самозащиты. Он взял угольный карандаш и повернулся к рисовальной доске.

– Сначала я делю полотно на равные сегменты, вот так. – Он набросал координатную сетку. – Хочу, чтобы вы находились в центре картины, так чтобы ваше лицо разделяла эта линия, которая пройдет посередине тела, выстраивая в один ряд ваш профиль, руки. Таким образом, портрет будет разделен на трети. Вот так, видите, на вертикали уже возникают пропорции?

Джованни отвернулся от очертаний, набросанных углем, и обнаружил, что Кресси растерянно следит за ним.

– Тело симметрично, так что изображать его одно удовольствие. Сложите руки вот так. Теперь видите вот эту линию?

Джованни провел пальцем с макушки ее головы вниз к носу и рту. Палец двинулся дальше, не обращая внимания на нежность ее губ, дошел до подбородка, шеи и того места, где ее прикрывало платье. Джованни пришло в голову, что ткань платья, ставшая барьером на пути его пальца, своевременно позволила закончить эту демонстрацию. Палец прошелся по долине между ее грудей, мягкой выпуклости живота и, наконец, остановился на ее руках.

– Эта линия… – Джованни откашлялся, сохраняя прежнее расстояние, – эта линия… – он еще раз повернулся к листу бумаги на мольберте и взял карандаш, – является осью портрета. А ваши локти станут самым широким местом, образуя треугольник.

К его облегчению, Кресси нахмурилась, уставилась на рисовальную доску, похоже совсем не обращая внимания на то, как его близость действует на нее. Происходило это потому, что он обычно старался избегать телесного контакта с кем бы то ни было. Это лишь инстинктивная реакция, больше ничего такого не произойдет, ибо он не прикоснется к ней. Не чаще, чем потребуют обстоятельства.

– Вы всегда столь скрупулезны, когда приступаете к написанию портрета? – спросила она. – Вы эту сетку перенесете на полотно?

– Да. Я также набросаю основные контуры так, как показал вам.

Джованни отвел Кресси к креслу, отвечая на ее вопросы, и с облегчением обнаружил, что, сосредоточась на технические подробности своего ремесла, выбор разных красящих веществ, точный рецепт масляных красок, связующих их веществ, он отвлекался от мыслей о стоявшей рядом женщине, о себе, как о мужчине. Таким отношениям в студии нет места.

В состоянии покоя лицо Кресси было совсем невзрачным и преображалось, когда она оживлялась. Джованни подначивал ее, вызывая на откровенность, подробно расспрашивая о разных аспектах ее теории. Тем временем углем быстро набрасывал что-то на полотне, пытаясь схватить черты. Когда это удалось, он снял бумагу с мольберта и заставил Кресси сесть в другой позе. Джованни проделал это быстро, чтобы Кресси не вспомнила о цели сеанса и не замкнулась в себе вновь.

– Расскажите мне еще о той книге, по которой вы учите братьев, – попросил он, набрасывая координатную сетку.

– Эта книга – введение в геометрию для детей. Надеюсь, мне удастся убедить издателя опубликовать ее после того, как она пройдет удачное испытание на практике. Пока издатель не хочет делать это за свой счет, а у меня нет средств на финансирование издания учебника. К сожалению, до сих пор нельзя сказать, что братьев эта книга сильно заинтересовала.

– Мне кажется, они воспитаны так, что способны интересоваться лишь собственными персонами.

– Как ужасно, но, к сожалению, чистая правда, – согласилась Кресси, широко улыбнувшись. – Если не считать отца, братьев воспитали так, чтобы они ценили лишь собственное мнение.

– А вы говорили, что отец любит только их?

– Кровные узы и красота, – ответила Кресси, криво усмехнувшись. – Это ваши слова, синьор, они соответствуют действительности. А ваш отец еще жив? Должно быть, он очень гордится вами и тем, чего вы достигли.